– Осторожнее, – шепотом предостерег Егор.

Будто услышав его, милиционер резко оглянулся и уставился прямо в окно, из которого смотрела Ирина. Она едва не отпрянула, тюль дрогнул, но совсем немного, вряд ли этот милиционер, совсем юный, безусый, увидел движение ткани. Зато Ирина очень хорошо разглядела его лицо, освещенное фонарями.

Это был тот самый молодой мент, который попался ей на лестнице в доме Хроменкова. Тогда она уходила от погони, и ее настиг старший, кажется капитан, получивший укол в шею и четкий приказ: расстрелять свою бригаду, после чего пустить пулю себе в голову. Кирилл на следующий день прочитал сводки, заставившие Ирину волноваться. Один из сотрудников выжил и вполне мог опознать фальшивую медсестру. Словно призываемый дурной силой древних вуду, сержантик на деревянных ногах двинулся к дому, зорко вглядываясь в темные окна.

– Уходи, – прошептала Ирина.

Егор покосился на нее:

– Знакомый?

Она кивнула, чувствуя, как ослабели ее ноги. С этой минуты ощущение фатальности накрыло ее с головой. Эта опасная игра, которую они так бездарно начали, должна была закончиться чем-то ужасным. Не было смысла ждать, кого вынесут из квартиры Царенко, следовало бежать сразу, бросить Банзу разбираться с проблемами самостоятельно, уехать подальше, туда, где их точно не искали бы.

– Успокойся, – приказал Егор и встал позади, прижавшись всем телом. Ирина всхлипнула и прошептала:

– Я боюсь.

– Не бойся…

Его руки стали шарить по телу, полезли под юбку, и она, закусив губу, пискнула что-то невразумительное, сразу обмякнув и не пытаясь сопротивляться. Там, за окном, было смертельно холодно и страшно, но эта комната в одночасье стала жаркой и даже душной. Губы Егора были сухими и горячими, как и его руки. Он, чертяка, ловелас, бабский угодник, знал, что делать, приводя Ирину в чувства самым простым и доступным способом, не позволив ей даже спуститься на пол. И в этом было что-то дикое и пошлое, почти первобытное. А за окном падал мелкий снег, и замерзающий сержант все расхаживал по двору, не зная, что происходит буквально в паре метров от него.

Оставшись в темном дворе, Степан почувствовал себя обиженным. Долгих взял его с собой после донесения о происшествии в доме Царенко, но велев остаться во дворе, «осмотреться и не светиться». В необходимость пассивного выжидания верилось с большим трудом, поскольку, кроме Степана, во дворе дежурили «скорая» и машина следственной бригады. На околачивающегося вокруг подъезда Степана то и дело поглядывали водители транспорта милиции и медиков, но ни один не предложил ему погреться, а шофер из КГБ, оккупировав «Волгу», Степана и вовсе игнорировал.

Он обошел двор несколько раз, но высматривать было нечего, особенно учитывая, что преступление произошло в доме. Под окнами не валялось никаких предметов, которые сошли бы за улики. Ноги быстро замерзли, форменная шинель была слишком тонкой и совсем не грела. Степан попрыгал на месте, потер ноющее плечо и с неудовольствием подумал, что, вообще-то, у него самый настоящий больничный и он вовсе не обязан тут мерзнуть. Тем более прямого приказа начальства содействовать гэбистам у него не было. Но метро закрыто, транспорт не ходит, а еще его раздирало любопытство: что же произошло с сыном Царенко?

Сверху спустился врач в накинутом на плечи поверх халата пальто, что-то буркнул водителю, курящему у машины, и полез внутрь, к сидящим в тепле коллегам. Степан торопливо подскочил к нему, успев увидеть руку покойника с содранными до мяса ногтями, и спросил:

– Доктор, и что там?

– Да ничего, – со злым раздражением ответил врач. – Пьяная драка. И чего столько народу понаехало, будто никогда не видели, как дерутся алкаши… Вадик, поехали уже.

– Погодите, – сказал Степан. – А ничего странного вы там не видели?

– Парень, ты у начальника своего спроси. И вообще… Что вы там помешались на странностях? – вспылил врач. – Один про странности, второй про странности… Вадик, заводи!

Степан отошел, давая возможность «скорой» выехать со двора. Значит, врача уже спрашивали о странностях на месте преступления, но он ничего не заметил, назвав убийство бытовой пьяной дракой, которые никого не удивляли. Но эта версия Степану не понравилась. Ради такого преступления не пришлось бы дергать столько народу, доктор прав, пусть даже убийство произошло в квартире сотрудника КГБ.

Потоптавшись на месте, Степан еще раз обошел двор, заглянул во все темные углы, скорее для проформы, не ожидая ничего там увидеть. Пошевелив окостеневшими пальцами в ботинках, он решил все-таки подняться, может, удастся хоть одним глазком увидеть место преступления, но этому не суждено было случиться. Из подъезда вывалила целая толпа: милиционеры, Долгих и его команда, а также супруги Царенко: долговязый мужчина в роговых очках и хорошенькая блондинка в светлой шубке. Блондинка жалась к мужу и испуганно оглядывалась по сторонам. Царенко, обнимая жену за талию, пристально вглядывался в темные углы. Когда Степан двинулся к ним, оба шарахнулись от молодого милиционера как от чумы.

– Обстановка? – сухо спросил Долгих.

– Тишина, – отрапортовал Степан. – Никто не входил и не выходил, не интересовался, хотя кажется, что прям сверлят меня чьи-то глаза. А эти чего меня так испугались?

– Испугаешься тут, когда родной сын на тебя бросается с монтировкой. Причем сынок-то – не запойный алкаш, а научный работник, в пьянках не замеченный.

– Думаете, его тоже… Того? – осторожно спросил Степан.

Долгих скривился:

– Да тут и думать нечего. Ты труп видел? Нет? А я видел. С таким остервенением в пьяных драках люди не дерутся. Я тебе говорил, что мы пообщались с гипнологом Жирновым, который поначалу входил в группу Царенко? Человечек совершил какой-то странный кульбит и уехал работать в Ленинград, по собственному признанию, испугался, попросил перевод. И пока мы беседовали, раз десять настойчиво повторял: колдовство, колдовство… Я ни в бога, ни в черта не верю, но если даже ученый с докторской диссертацией по психологии с ужасом говорит о колдовстве… Происходящее нельзя объяснить одной химией, которую они колют своим жертвам. Они делают что-то еще, ведь неспроста обучаться этой технике смогли всего четыре человека со всего СССР. Я хочу получить от Царенко какие-то объяснения.

Степан поглядел на супружескую пару. Они как раз усаживались в «Волгу». Юлия обернулась и сквозь стекло бросила на Степана испуганный взгляд.

– Думаете, он расскажет? – спросил Степан.

– Не факт, Царенко волчара битый, но тут все-таки сын погиб, да еще от руки папаши. Если грамотно прижать, авось и расколются, не он, так она.

– Я могу быть свободен?

Долгих огляделся по сторонам и кивнул:

– Да, Степа, езжай домой… Ах да, машины же нет… Мы сейчас наших клиентов в отдел доставим, а тебе и моим парням вызовем служебную, не тащиться же тебе через всю Москву…

– Да я ребят попрошу подбросить. – Степан кивнул на милицейский «газик». – Не смогут, так хотя бы до отделения, там посижу до утра, чего людей в три ночи туда-сюда гонять…

– Не морочь голову, ты, вообще-то, ранен. Иди в квартиру Царенко, погрейся, я и парочку своих гавриков туда отправлю, а потом все вместе уедете. А мы погнали, допросим этих субчиков…

Долгих уселся на переднее сиденье «Волги», машина тронулась, мигнула на прощание красными фонарями и исчезла в темной дворовой арке. Вздохнув, Степан побрел к подъезду, потирая простреленное плечо.

В квартиру, где работали эксперты, не пустили ни его, ни еще двоих сотрудников Долгих, которым не хватило места в машине. Степан успел только увидеть залитую кровью прихожую и жуткий кавардак, да еще висящую напротив дверей жуткую африканскую маску. Поежившись, он спустился на пролет ниже, уселся на подоконник и, притулившись к стене, закрыл глаза, чувствуя, что смертельно хочет спать. Адреналин, который поддерживал его весь вечер, схлынул, плечо разболелось от холода, и боль почему-то отдавала куда-то в зуб.

Провалившись в дрему, Степан видел во сне скачущих вокруг костра демонов с копьями, в лохматых париках, львиных масках, расписанных красным и черным. А там, на костре, привязанная к столбу веревками, стояла Ирина Акуник, совершенно голая, с терновым венком на голове, и улыбалась, как акула. С шипов венка текла кровь, и с губ ведьмы тоже, что совершенно не смущало пляшущее вокруг дикое племя.

Кто-то потряс Степана прямо за больное плечо. Он зашипел от боли и осоловело открыл глаза. Над ним склонился один из агентов Долгих.

– Машина пришла, поехали, – сказал гэбэшник.

Степан поднялся, охнул от боли в затекших конечностях и поежился от холода. Часы показывали пять утра, город потихоньку просыпался. Позевывая, Степан вышел на улицу, глядя, как то в одном, то во втором окне зажигается свет. Во дворе стояла «Волга», для разнообразия серая, мотор работал, разбудивший Степана гэбэшник курил у дверей и поглядывал на часы, ожидая двоих других сотрудников, что спускались по лестнице. Замерзший Степан юркнул внутрь, занял место у окна, подумав, что, если они будут ехать достаточно долго, он попробует еще поспать. В машине было тепло и накурено, Степана мгновенно разморило, да так, что он задремал еще до того, как машина тронулась с места.