– Мной или Россией? – усмехнулся Марк.

– Обоими.

Вика встала и, взяв поднос вышла на кухню. Марк сел на кровати и начал медленно одеваться:

– Вик, а как там погода? Неужели опять +24?

– Да, очень тепло. Бармен вчера сказал, что за всю жизнь такой погоды в ноябре не помнит. Нам повезло.

– Вчера просил Артёма в море выйти под парусом, он ответил, что к вечеру будет шторм.

– Ему, наверное, лучше знать. Пойдём гулять? – Вика заглянула в каюту уже одетая.

– Да, конечно, дай мне пятнадцать минут.

До полудня оставалось около часа времени, когда Вика и Марк по шаткому яхтенному трапу перебежали на твёрдую брусчатку причала. После хоть и небольшой, но качки на палубе, обоих посетили непривычные ощущения. Вестибулярный аппарат ещё несколько минут напрочь отказывался понять механику движений на неподвижной опоре. Вика хохотала:

– Шатов, у меня ощущения, что я пьяная! Голова всё соображает, а ноги будто бы не мои!

– А я думал, что это у меня с похмелья.

– Ну у тебя хоть есть причина.

– Да ладно тебе… Вчера весь день башка трещала так, что думал сознание потеряю. Отпустило, кстати, после коньяка только.

Вика вдруг остановилась, прикрыла ладонью глаза от солнца и огляделась вокруг.

– Слушай, вчера, когда приехали, уже смеркалось, я и не думала, что тут такая большая стоянка яхт.

– Марина.

– Что?!

– Стоянка для яхт называется марина. Мы с тобой находимся на территории местного яхт-клуба, – он повернулся в сторону моря и указал налево. – Вон там начинаются причалы, они обозначаются английскими буквами A, B, C и так далее, до S. Наш причал, как видишь, J. Артём говорил, что сейчас в этой марине находится около тысячи яхт.

Вика огляделась. И справа, и слева, куда хватало глаз, виднелся частокол из мачт, опутанный всевозможными снастями.

– Господи, как они разбираются со всеми этими веревками?

– На самом деле это не так уж и сложно, – Марк обнял Вику сзади за плечи. – Современная система парусных снастей позволяет управлять яхтой в одиночку. Обрати внимание, каждая лодка имеет либо стационарный, либо навесной мотор. Швартуются и заходят в марины и бухты при помощи него, а парус ставят уже в море. Видишь во-о-он ту стену?

Вика кивнула.

– Она защищает марину от волн и качки. Хотя стоянка и сообщается с морем в самом конце справа, – он указал в сторону, далеко за линию корабельных снастей, – здесь, внутри, даже во время шторма качка минимальная. А чтобы яхты не бились друг о друга или причал, на борт прикрепляют кранцы, видишь, вон, белые надувные цилиндры?

– Вижу.

– Короче, тут у них своя жизнь, – улыбнулся Марк. – Заходят, пополняют запасы пресной воды, топлива, продуктов, заряжают аккумуляторы и.... снова в море…

Они присели на скамейку под огромной глицинией, нависавшей над брусчаткой причала. Казалось, что её сиреневые ветви вот-вот проглотят и скамейку, и уютно расположившихся на ней Марка и Вику. Солнце приятно грело, и было ощущение, что на дворе не середина ноября, а конец сентября. Сидели молча. Каждый думал о своём и каждому было комфортно. Странно, но эти почти две недели Марку совсем не вспоминалось об Эльмире. Смартфон был выключен и убран в багаж ещё тогда, в поезде, и Марк вспомнил об этом лишь сейчас. Все его время с самого раннего утра и до позднего вечера заполнила Вика, и сейчас он вдруг ощутил, что весь отпуск ему было с ней по-настоящему интересно. Они разделили между собой все итальянские города, в которые ехали, и каждый должен был по очереди быть гидом. Вике досталась Флоренция, Рим с Ватиканом и Милан. Она всегда была прекрасным рассказчиком, только Марк об этом, оказывается, забыл. Вика блестяще напомнила. Более того, Марк теперь чётко знал, чего хочет, и знал, что ему нужно. Так бывает, что, прожив добрую половину жизни, мы утыкаемся носом в какую-то незримую стену. Психологи называют это кризисом среднего возраста, временем некоего системного тупика, выйти из которого бывает очень непросто. Пожалуй, Марк заново влюбился в свою жену, с которой жил уже не один десяток лет. Он улыбнулся, представляя реакцию Знаменского, расскажи вдруг он ему о своём открытии. Между тем, эта новая старая любовь разбудила в Марке некую дремавшую в нем энергию. Он чувствовал этот душевный подъём, желание жить, наслаждаться женщиной, солнцем, построить новый дом, купить наконец яхту, путешествовать по миру! Он чувствовал в себе силы для всего этого, и на душе было светло и радостно.

Вика тоже молчала. Молчала и думала о том, насколько хрупким может быть счастье. Ведь ещё совсем недавно она всерьёз думала о разводе. Ей казалось, что её Марк, за которого она выходила замуж, с которым они вместе не спали по ночам, когда у Софки резались первые зубки, который бегал ей ночью за мороженым во время беременности и наряжал елку на Новый год, её Марк куда-то уехал. И теперь с ней живёт вечно занятый, хмурый, замкнутый и уставший человек. И этот отпуск должен был стать лишь ещё одной станцией на унылом супружеском маршруте. Она, конечно, не поняла, что произошло, но все оказалось иначе. Тот уехавший Марк вдруг вернулся, и Вика вновь пережила время, когда она была счастлива. Она вновь была желанна, он смотрел ей прямо в глаза, они много разговаривали и долго целовались. Вновь вечера были длинными, а ночи жаркими. Какие тектонические плиты сдвинулись в глубине их взаимоотношений, было непонятно, но Вике очень хотелось, чтобы всё осталось так, как сейчас. Думать о том, что будет по возвращению домой, совсем не хотелось, и Вика решила просто наслаждаться моментом, откинувшись на спинку скамейки и подставив лицо тёплому осеннему солнцу. Из этого состояния едва начавшейся неги её вывел вопрос Марка:

– Вик, а тебе хочется домой?

Она вздрогнула от неожиданности.

– Ты что, научился читать мысли?

– Да вроде нет. А ты тоже скучаешь по дому?

– Нет, так просто… подумалось… Но домой уже тянет. По детям соскучилась.

– Ты знаешь, я тоже. – Марк смотрел куда-то вдаль. – Я тут вспомнил… Несколько лет назад мы ремонт помнишь делали?

– Ну конечно.

– Мы тогда Ваньку к твоей маме отвезли. Ему годика три было. И вот он там уже десять дней, и я поехал его навестить. Он выскочил в коридор, вцепился своими маленькими ручонками мне в шею и долго гладил моё заросшее лицо, приговаривая «волосы… папа, у тебя волосы на лице выросли!» И так крепко прижимался ко мне и никуда не уходил с коленей… Потом вдруг твердо заявил: «Я ХОЧУ ДОМОЙ». Мне пришлось говорить ему, что домой мы скоро поедем, что пока нельзя, я приводил какие-то аргументы, что-то объяснял про ремонт, изворачивался и откровенно врал ему, трёхлетнему мальчишке… А он плакал, слёзы размером с яблоко катились из его серо-голубых глаз, твоих, кстати, глаз… и это была какая-то настолько искренняя обида, какая-то совсем не детская, простая и одновременно сложная эмоция: Я ХОЧУ ДОМОЙ! Я ПРЯМО СЕЙЧАС ХОЧУ ДОМОЙ! Он не требовал, не истерил, просто плакал от невозможности вернуться…

Марк как-то грустно улыбался, погрузившись в воспоминания.

– Забрал? – Вика ждала продолжения истории.

– Нет, я уехал. Обняв его на прощание и крепко поцеловав в вихрастый затылок, уехал. Но всю дорогу меня не отпускало ощущение какой-то неправильности произошедшего, я долго не мог собрать мысли, в голову лезли детские воспоминания…  Крашеный забор детского сада… я реву и кричу уходящей маме: «Я ХОЧУ ДОМОЙ!»

– Старенький ты стал, Шатов… сентиментальный… – она улыбнулась и поцеловала его в щёку.

– Дети даны нам, чтобы лучше понимать жизнь. Но доходит это до нас не сразу. Вот сейчас бы я его забрал, ни секунды не сомневаюсь, забрал бы. И вообще, столько всего потеряно, это ж подумать страшно! Мы всё время работаем, работаем и работаем. Дела, проекты, встречи, совещания, командировки… А ведь за этой в сущности мишурой проходит, нет, даже пролетает жизнь!

Вика слушала, не перебивая. Мысли, которые она пыталась донести до Марка последние годы, на её глазах сами нарождались в его голове, ей оставалось только принимать роды, что она и делала с видом опытной акушерки. Марк тем временем продолжал:

– Конечно, у меня есть небольшое алиби – деньги нужно зарабатывать, чтобы обеспечить детей самым лучшим. Лучшим образованием, уровнем жизни, условиями…

– Это будет вечная гонка, Шатов. Мировой капитал позаботится о том, так что когда ты обеспечишь «лучшие» условия, появятся «эксклюзивные» и так до бесконечности. Условия должны быть необходимыми, не более.

– Возможно. Этот разговор можно продолжать вечно, но я начал совсем не об этом.

– А о чём?

– Да о том, что в конечном итоге в этой гонке за деньгами, за возобновляемым ресурсом, как сейчас модно говорить, мы теряем ресурс невозобновляемый – время. Время, когда растут наши дети. Ваньке вот уже почти семь, а я и не заметил этого. Ведь сижу вот, вспоминаю этот чёртов ремонт, как вчера всё было, а прошло ведь без малого четыре года! И я только сейчас понял, как хочу жить его интересами, хочу водить его на футбол, смотреть, как он играет, хочу знать, бегают ли уже за Софьей мальчишки…

– Ну, этого даже я не знаю, – рассмеялась Вика. – А вообще, Шатов, есть что тебе возразить. Даже, наверное, похвалю. Ты ведь работал все эти годы как вол. Ты сделал себя сам, и всё что мы имеем, – это твоя прямая и безоговорочная заслуга. Во всём хороша мера, просто в определённый момент ты перегнул палку. Ушёл в работу с головой, но ничего страшного ведь не случилось. Ты всё исправишь, ведь время на это ещё есть? – Она мягко положила голову ему на плечо. – Ты ведь говорил, что после сделки с итальянцами сможешь больше не работать?