– Я на это надеюсь. Мы со Стасом и Рощиным вложились в этот квартал по полной. Сейчас, на этапе проектирования и выдачи разрешений, цена за квадратный метр всего пятьсот двадцать евро, а после сдачи объекта цена возрастет практически в два раза, это по самым скромным оценкам.

– Такие деньги, что аж не по себе становится. Где Стас урвал-то такой жирный кусок?

– Это не Стас, это Рощин. Он же в Европе учился, кто-то из старых друзей подсказал, что ищут интересный проект инвесторы, он ухватился и состряпал… Молодец, конечно, приедем домой, я тебе покажу презентацию. Высший пилотаж!

– Ма-арк…– Вика несильно толкнула его в плечо, – тебе он почему-то не нравится? Нормальный вроде мужик, вежливый такой…

– Вежливый… но какой-то… мутный. Я и сам не понимаю, почему он меня раздражает. Но башка у него варит, это факт. Знаешь, мы когда конкурс выиграли, совсем на радостях со Знаменским головы потеряли, шутка ли, двести миллионов евро! Знаменский хотел продажи итальянской фирме отдать, мол, мы и так на стройке заработаем. Рощин тогда все расчёты по стоимости недвижимости ему под нос сунул. Удвоить сбережения не каждый день предлагают.

– Не знаю, мне он всегда нравился, – Вика встала со скамейки и медленно, по-кошачьи потянулась.

– Ну это дело сугубо личное. Мне нравится одно – через полтора года мы будем жить у моря, и здесь, на этом самом причале J, будет стоять наша яхта! – он вдруг вскочил, подхватил Вику на руки и закружился вокруг. Они смеялись и Викины волосы щекотали его лицо.

День прошёл в прогулках по набережной и городку, магазинчикам сувениров и сырным лавкам. Они обедали в небольшом рыбном ресторане и слушали уличных музыкантов, Марк угощал Вику мороженым и вкуснейшим кофе, они кормили бакланов на берегу, и Шатов на память опять читал Бродского. К вечеру погода стала портиться и небо заволокло чёрными тучами. Дождя не было, но ветер поднялся ужасающий! Море сделалось тёмным и тяжёлым, вдалеке показались белые гребни волн, которые тяжело ухали о набережную и бросали солёные брызги на мостовую. Быстро начинало смеркаться. Шатовы, загруженные несколькими видами сыра, копчёностей, свежеиспеченным хлебом, оливками и, конечно же, парой бутылок превосходного тосканского вина, торопились укрыться от непогоды и ветра на борту яхты. Марк откупорил бутылку и повернулся к Вике. Она сидела у рундука, подняв глаза вверх, и напряжённо вслушивалась:

– Ты слышишь? Что это?

– Это шторм, моя дорогая! Не бойся, мы в безопасности.

– Нет, послушай!

Марк прислушался. Снаружи доносились звуки, похожие на свист, затем раздавались не то удары, не то щелчки. Фииииить…чок…чок…чок… Пууууууууууииииитттьь… пак-пак-пак-пак-пак. Невозможно было понять, откуда доносится шум, было ощущение, что всё вокруг их яхты живёт, шевелится, издает эти звуки, которые то затихают, то нарастают с новой силой. Тревогу усиливала так непривычная для обычного человека качка. Яхту прилично качало, и было чувство, что они отплывают от пирса, потом швартовочный трос натягивался, пружинил, и пол начинал обратное движение, пока кранец не упирался обратно в пирс. Странные звуки всё продолжались, и Вике стало совсем не по себе. Марк вышел на корму. Было совсем темно, ветер по-прежнему гнал по небу чёрные тучи, Шатов подтянул швартовочный трос и закрепил его за кнехты пирса, яхту стало заметно меньше качать. Осталось разобраться, что же так шумит. Он вновь поднял голову на звук. Чок…чок…чок… Пууууууууууииииитттьь… пак-пак-пак-пак-пак… Фиииииить. Наконец он громко рассмеялся и вернулся к Вике.

– Ну, что там? Что это так воет?

– Свистит ветер в парусных снастях, а стучит натянутый фал по мачте. Поскольку яхт в марине огромное количество, то эта жуткая какофония такая громкая. А звучит и впрямь устрашающе! Ну, что там у нас есть вкусного?

Они вновь сидели вдвоём за столиком крохотного камбуза, освещённого тусклой электрической лампочкой и вновь им не было скучно. Снаружи свистел ветер, было слышно, как гулко разбиваются волны о мол марины, наконец начался холодный проливной дождь. Голова Марка приятно гудела не то от выпитого вина, не то от её глаз, приятно блестевших из-под свисающих со лба светло-льняных локонов. Марк вдруг вспомнил, что это последний вечер их отпуска. Завтра вечером они вылетают из Рима домой. Он посмотрел ей прямо в глаза:

– Я очень люблю тебя!

ГЛАВА 15

Знаменский лежал на кожаном диване и отрешённо переключал каналы на огромном телевизоре, висящем на стене. Голова была ясной, но в теле ощущалась какая-то вселенская ленность и неподатливость. На столике стояла открытая бутылка минералки, мелкий дождь уютно барабанил по карнизу, было тепло, уютно и спокойно. Стас лежал так уже больше двух часов, не задерживая внимание ни на одном канале более пяти-семи минут и теперь его вниманием владел музыкальный клип какого-то молодого рэпера. На экране пролетали полуголые девицы, дорогущие машины, пачки банкнот и прочий антураж успеха. За текст Знаменский зацепиться не успевал, и выходило, что всё содержание этого продукта творчества продюсеров проходило как бы насквозь Стаса, не оставляя в его мозгу ни малейшего отклика нейронов. В прихожей открылась дверь, но ему было лень даже повернуть на этот звук голову. Между тем, вслед за звуком открывшейся двери последовали звуки приближающихся шагов, и Знаменский нехотя обернулся.

– О, Пашка! – он был готов увидеть здесь кого угодно, но приход Рощина его удивил и вывел из состояния похмельной меланхолии. – Ты как здесь?

– Приехал забрать тебя из объятий Бахуса и Диониса. Оксана позвонила, сказала, что ты выгнал Сенцова.

Знаменский расхохотался и встал с дивана:

– Точно! Терпеть его не могу. Да и чёрт с ним. Ты садись, Паша, будешь кофе? Я вот сам только минералочку могу, не лезет уже ничего. – Он кивнул на бутылку.

– Стас, может, тебя домой отвезти?

– Что я, маленький? Я и сам могу доехать. Только не хочу… не могу даже… – он нажал на кнопку на кофемашине, внутри заработала мельница, и воздух наполнился кофейным ароматом.

Рощин повесил на спинку стула куртку и сел на диван.

– Увлёкся хип-хопом? – он кивнул на экран.

– Что? Аа-а, это… Знаешь, старик… – Знаменский поставил перед Павлом чашку чёрного, как дёготь, кофе. – В похмелье есть свои несомненные плюсы… Ты, как человек непьющий, можешь усмехаться сколько хочешь, но это так. Когда тебя пропитывают этиловые пары, и тело находится практически на грани перехода в мир иной, человека охватывает желание зацепиться за этот мир, познать ещё непознанное, успеть сделать несделанное, – Знаменский улыбнулся, – и мозг начинает работать совсем по-другому.

– И на что же зёленый змий открыл тебе глаза на этот раз? – Рощин поднял брови, обозначив свой интерес.

– На вектор развития человечества.

– Вот так? Ни больше ни меньше? – Рощин закинул ногу на ногу и сделал из чашки большой глоток.

– Да. Вот с утра лежу, смотрю на этих чертей, – он кивнул на экран, – и думаю: есть ли предел, за который человечество не готово переступить? Ну посмотри, это же чистой воды деграданты, тупиковая ветвь развития homo sapiens. И ведь зарабатывают бешеные деньги! На чём? На том, что в тренде. Их слушают, ходят на их концерты, копируют, лайкают в соцсетях, комментируют, обсуждают, подписываются… И в погоне за хайпом эти мартышки готовы на всё. И я тут задумался, а почему так происходит?

– И почему же? – Рощин, не страдающий похмельным глубокомыслием, не улавливал, куда клонит Знаменский.

– Ответ, как обычно, лежит в далёком прошлом. Я вдруг подумал, что мы сейчас являемся свидетелями некоего Ренессанса.

Рощин расхохотался.

– Да, да, – продолжал Знаменский, нисколько не смутясь, – именно так! Вот представь, в Средневековье, были некие устои в живописи, полотна посвящены евангельским мотивам, изображения плоские, всё под контролем церкви, и вдруг появляются мастера, пишущие совсем по-другому… Возрождается интерес к античности, человеческому телу, результатам деятельности человека посвящаются произведения искусства, появляются новые мастера....

– Джотто, Вазари…

– Точно! Я и забыл, что ты образован, как Ломоносов!

– Я-то ладно, как никак дипломированный архитектор… – Рощин был искренне удивлён направлением беседы.

– О, не удивляйся, искусство – это осколок моей третьей женитьбы, – Стас налил в стакан минералки и осушил его одним махом. – Так вот, человеку творческому нужно было выделиться из общей массы, чтобы остаться в истории нужно было создать что-то опережающее своё время. Так рождались великие скульптуры, полотна, строения, литературные произведения… У людей появляется тяга к светским развлечениям, к прекрасному… Это происходит во всех сферах, в живописи, литературе, музыке. Религия понемногу перестает сдерживать творчество, оно вырывается на свободу и начинает активно раздвигать рамки общественной морали и понемногу начинает подчиняться только одному – оно должно удивлять. Так появляются самые высокие здания, самые большие купола, самые роскошные дворцы, самые многочисленные оркестры и так далее. Но чем дальше, тем труднее удивлять, точнее примерно в конце девятнадцатого – начале двадцатого века удивлять становится нечем.

– Так уж и нечем?

– Мы сейчас не вдаемся в частности, а рассматриваем общие тенденции. Ну согласись, когда появляются творения Пикассо и Малевича, уже трудно говорить о живописи. Я, например, когда на выставке увидел их полотна, понял, что это всё, финиш. Конечная станция. Также потихоньку было и с музыкой. Архитектура вообще вывалилась из этого ряда уже давно, и как искусство мною не рассматривается. Так, вид деятельности, полностью подчинённый практицизму.