– Дамы и господа, – начинает шеф Уилсон, – я вкратце обрисую ситуацию, затем передам микрофон нашему ведущему следователю Тому Борделону, который также сделает краткое заявление. – Кто-то в толпе поднимает руку. – Мы не будем отвечать ни на какие вопросы, – осаживает его Уилсон, переступив с ноги на ногу. – Как вы знаете, мы столкнулись с ситуацией, беспрецедентной для нашего города. Ходит много различных слухов, многие напуганы. Моя задача сейчас – успокоить вас и сказать, что мы работаем круглосуточно, дабы решить эту проблему. Ваша безопасность – наш главный приоритет. Я уже попросил жителей Брокен-Байу держаться подальше от дамбы и собственно байу. Сейчас я повторяю эту просьбу. Это нужно ради вашей безопасности и наших водолазов. Мы не можем оцепить весь байу, поэтому я прошу вас всех соблюдать меры предосторожности и не приближаться к водоему. Обещаю, мы будем как можно чаще сообщать вам текущие новости. Спасибо за внимание.

Он отходит в сторону, и вперед выходит мужчина в брюках цвета хаки и белой рубашке поло.

– Доброе утро. Меня зовут Том Борделон, я детектив полиции штата Луизиана. Я хотел бы повторить слова шефа Уилсона и попросить вас сейчас держаться подальше от байу. Крайне важно, чтобы на месте преступления не было посторонних следов. – Он откашливается. – На сегодняшний день ситуация такова: мы обнаружили четыре бочки, в каждой из которых находились человеческие останки. Сегодня утром нам удалось опознать последнюю найденную жертву – четырнадцатилетнюю Клэр Фонтено. Дочь сенатора Луизианы Энн Фонтено.

Эрмина ахает.

Диксон Томас кричит:

– Что за черт! Как они смогли так быстро?

Парень в бейсболке вопрошает:

– Она же пропала примерно год назад, верно?

– Тс-с-с! – шипит на них Эрмина и прибавляет громкость.

Ведущий следователь продолжает:

– Сенатор Фонтено прилетела из Нового Орлеана сегодня утром, чтобы провести опознание на основании предметов, найденных рядом с останками. Миссис Фонтено попросила СМИ дать ее семье время на то, чтобы осознать эту трагическую новость и хотя бы относительно смириться с нею.

Я вспоминаю частный самолет, пролетевший над домом сегодня утром. Думаю о том, что на его борту была обезумевшая от горя мать, которой предстояло исполнить самую ужасную обязанность, какая только может выпасть на долю родителя. Следователь добавляет:

– Мы тесно сотрудничаем с департаментом шерифа и местными властями, благодаря чему нам удалось сузить круг подозреваемых. Мы продолжим допрашивать этого человека в надежде выяснить, кто совершил эти отвратительные преступления. Спасибо за внимание.

Репортеры засыпают его вопросами:

– Кто этот подозреваемый?

– Вы считаете этого человека серийным убийцей?

– Что вы можете сказать относительно пропавшей Катарины Будро?

– А как насчет той машины, которую вы извлекли из байу?

Шеф Уилсон и остальные, не оглядываясь, снова скрываются за стеклянными дверьми.

Эрмина убавляет звук телевизора. Она устремляет взгляд вверх, крестясь и чуть слышно бормоча молитву. В зале стоит гробовая тишина. Я обмениваюсь взглядами с посетителями, потом с поваром. Больше никаких шуток. Никаких сплетен. Я словно вижу, как реальность всей своей тяжестью наваливается на плечи людей. Когда нашли две бочки, потом третью, весь город заговорил об этом. Четвертая – и они замолчали. Я хочу дать им какой-нибудь совет, подсказать какой-нибудь способ справиться с ужасом, вызванным тем, что показалось из глубин байу… но не могу. Это выходит далеко за рамки моей компетенции. И чем больше тайн раскрывается вокруг меня, тем больше тайн раскрывается у меня внутри. От тугого клубка, который я хранила в неприкосновенности все эти годы, отделилась нить, и теперь она разматывается с пугающей скоростью – начиная с того дурацкого интервью и моей нелепой реакции на звонок зрительницы.

Звонит мой телефон. Трэвис.

– Мне нужно ответить, – говорю я Эрмине. – Привет, – произношу я в трубку, отходя от стойки. – Я только что смотрела новости. Поверить не могу…

– Уилла, во что ты меня, черт возьми, втянула?

Я останавливаюсь на полушаге.

– Что?

– Когда ты собиралась мне рассказать? – Голос у него тихий и спокойный, но по тону ясно – он невероятно зол.

– Что рассказать?

– Не держи меня за дурака.

Я думаю о видеокассете с записью.

– О чем ты говоришь?

– Иду! – кричит он кому-то в сторону, потом снова обращается ко мне: – Я говорю о багажнике машины, принадлежавшей твоей матери.

Земля уходит у меня из-под ног. Под кожей разливается жар. Что сказал Рэймонд на штрафной стоянке? «Должно быть, они нашли что-то хорошее». Я отвечаю с дрожью в голосе:

– Понятия не имею, о чем ты говоришь. Я ничего не знаю относительно багажника.

– Господи, да иду я уже, иду! – снова кричит Трэвис. Затем говорит в трубку: – Нам придется обсудить это позже.

Он завершает звонок, а я остаюсь стоять, ошеломленная, лишенная дара речи.

Почувствовав на плече чью-то руку, я вздрагиваю.

– У тебя все в порядке? – спрашивает Эрмина.

– Не знаю, – отвечаю я.

– Тебе чем-нибудь помочь?

Я качаю головой.

– Нет. Ничего не нужно.

Я иду к выходу, Эрмина следует за мной. В дверь входит мужчина в ковбойской шляпе, и Эрмина провожает его взглядом, когда он проходит мимо нас. Когда она снова смотрит на меня, я вижу блеск в ее глазах.

– Теперь я вспоминаю того типа, о котором ты спрашивала первым делом.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что она имеет в виду босса моей матери. Такое впечатление, что мы говорили о нем несколько дней назад, а не за полчаса до настоящего момента.

Эрмина продолжает:

– Он носил большую черную ковбойскую шляпу. Водил какую-то здоровенную машину. Тусовался с твоей мамой. – Она прищуривается и несколько секунд смотрит куда-то в сторону. – Если хорошенько припомнить, этот тип просто взял и исчез куда-то.

Глава 12

Глава 12

Я останавливаю машину на подъездной дорожке Тенистого Утеса, взбегаю на крыльцо, отпираю входную дверь и поднимаюсь по внутренней лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Коробки так и стояли там, где я их оставила, – в спальне. Я хватаю ту, где нашла ковбойскую шляпу, которая, как я полагала, принадлежала маме. Перед моим мысленным взором встает ее образ в ту давнюю ночь. Вот она лежит в постели, глаз у нее заплыл огромным синяком. Во рту у нее сигарета. На голове – черная ковбойская шляпа.

Я рывком открываю коробку и роюсь в затхлой одежде. Шляпа все еще там. Дрожащей рукой я достаю ее и рассматриваю сгнившую ленту на тулье. За ленту засунута сушеная погремушка с хвоста гремучей змеи. Я переворачиваю шляпу и внимательно рассматриваю изнутри. Ни имени, ни названия фабрики-производителя. Только гниль и плесень. Я бросаю ее обратно в коробку.

Во рту у меня сухо. Я бреду в ванную, откручиваю кран и пью прямо из ладони. Затем плещу водой в лицо, снимаю с крючка полотенце и промокаю щеки. Глядя на свое отражение, я вспоминаю, как вернулась в дом, избавившись от машины, и обнаружила Мейбри в ванне. Горячая вода исходила паром. Глаза у Мейбри были красные и опухшие, словно она плакала.

Я закутала ее в теплое полотенце.

– Мейбри, расскажи, что случилось.

– Я не хотела этого…

– Чего не хотела?

Она приоткрыла ротик, собираясь ответить, но произнесла одно-единственное слово:

– Окра…

Много лет назад я условилась с Мейбри о кодовом слове – Кристаль Линн о нем не знала. Всякий раз, когда Мейбри отчего-то становилось страшно, она могла сказать это слово, и тогда я уводила ее прочь из дома. Это был наш секрет. Не то чтобы нам вообще нужно было кодовое слово. Мейбри могла бы просто сказать, что боится… но я подумала, что такой пароль – хитрый способ скрыть от мамы наш страх перед мамой. Это было то самое слово, которое почудилось мне во время прямого эфира «Форт-Уэрт лайв».

Я зажмуриваюсь. Открыв глаза, я замечаю, что на том же крючке, откуда я сняла полотенце, висит моя дорожная косметичка. Я достаю из нее серебристую вещицу, которую, похоже, обязательно должна была взять с собой. Она холодит мне пальцы. «Оставь это там, где оно лежит», – говорю я себе. Кладу вещицу обратно в косметичку и накрываю ее полотенцем.

Еще не успев спуститься вниз, я набираю мамин номер.

– Мама, твой босс в Брокен-Байу носил черную ковбойскую шляпу? – спрашиваю я, услышав в трубке ее тяжелое дыхание.

– С чего это ты вдруг вспомнила о какой-то шляпе?

Она кашляет, затем раздается стук, и связь обрывается.

– Мама? – Я смотрю на телефон, снова набираю ее номер, но на этот раз сразу включается автоответчик. Мама умеет мастерски симулировать неуклюжесть, когда ей это нужно.

Я выхожу через кухонную дверь на задний двор, яркое солнце светит мне прямо в лицо. Я снова набираю мамин номер.

– Уилламина, что происходит? – спрашивает она вместо приветствия.

– Нам нужно поговорить.

– Ты ничего похуже придумать не могла? Я еще даже не обедала.

Я смотрю на сухую землю на заднем дворе и вспоминаю теплицу, которая стояла там раньше. Растения вызревали там под песни Долли Партон, внутри пахло землей и удобрениями.

– Мы не закончили разговор о той машине.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Что мы натворили тогда? – Мой голос звучит ровно, но руки начинают дрожать.

Проходит несколько секунд.

Я останавливаюсь рядом с деревом – наверное, это самый старый дуб на участке. Ствол у него толщиной с бункер для хранения зерна, с ветвей свисает сухой испанский мох.