Я хватаю из стопки верхнюю кассету и вставляю в видеомагнитофон. Дышу учащенно, словно только что вернулась с пробежки. Кассета изрядно подпорчена временем, изображение едва различимо, но я вижу, что на экране актеры, а не моя мать или сестра. Я наполняю бокал вином и беру другую кассету. Затем еще одну. И еще. Тени за окнами постепенно удлиняются.

Перебрав десяток кассет, я начинаю волноваться: возможно, в этой коробке нет ничего, кроме мыльных опер, записанных в свое время Кристаль Линн? Я отпиваю глоток вина и тянусь за следующей кассетой, когда позади меня вибрирует телефон, лежащий на полу. Я беру его и смотрю на экран. Незнакомый код города и номер. Я перебрасываю звонок на автоответчик. Спустя секунду мне снова звонят с того же номера. Я колеблюсь, но все же отвечаю. В трубке раздается резкий женский голос:

– Доктор Уоттерс?

– Да.

– Это Рита Мид. Извините за беспокойство, но я…

– Откуда у вас этот номер?

– Я следственный журналист. Найти номер телефона на самом деле не так уж сложно.

Мой тон становится жестче.

– Зачем вам понадобился мой номер?

– Я хотела бы с вами встретиться.

Я могу придумать как минимум сотню вещей, которые были бы для меня предпочтительнее, нежели встреча с Ритой.

– Не уверена, что это возможно. Я скоро возвращаюсь домой.

Рита продолжает, как будто не слыша моих слов:

– Занятно – я приехала в этот безвестный городок, чтобы осветить в новостях сенсационную историю, и столкнулась здесь со знаменитой специалисткой по психологической самопомощи. И эта знаменитость как-то связана с тем самым байу, о котором я сейчас рассказываю. Это заставило меня задуматься: возможно, я что-то упускаю?

Мой взгляд невольно падает на стопки кассет. В груди у меня возникает холодный, твердый ком.

– Не хочу вас разочаровывать, но никакой связи здесь нет. – Я делаю большой глоток вина.

Рита откашливается.

– Правда ли, что вы проводили летний отдых в этом городке вместе с родными?

– Ну…

– И что у вас с офицером Арсено был юношеский роман?

– Это не…

– И что ваша мать в какой-то момент приобрела красный кабриолет?

У меня перехватывает горло, и я хриплым шепотом отвечаю:

– Без комментариев.

Я вешаю трубку, прежде чем она успевает задать очередной вопрос. Спустя мгновение телефон снова жужжит. Я перебрасываю звонок на автоответчик, затем блокирую номер. Допиваю вино и с грохотом ставлю бокал на пол. Какого черта? Как и предполагала Эми, все не так просто. Мне не нужно, чтобы пронырливая репортерша совала в это свой нос. Я и сама достаточно напортачила. Я хочу, чтобы ситуация с машиной разрешилась по-тихому и никто, кроме Трэвиса и шефа, не был в нее посвящен. Я вовсе не рвусь выставлять ее на всеобщее обозрение.

Я пытаюсь убедить себя, что в порядке. Рита просто надеется раскрутить эту сенсацию еще больше, но я не намерена ей в этом помогать. Я перебираю немаркированные кассеты и просматриваю еще одну. Она так сильно испорчена, что я не могу разобрать, что на ней записано. Я кладу ее в стопку, которую мысленно отметила как «возможно».

За окнами уже темно. Я просматриваю еще несколько немаркированных кассет и откладываю в сторону. Беру очередную и вставляю в видеомагнитофон. Опять мыльный сериал. Кассета за кассетой, глоток за глотком, шаг за шагом – я действую уже автоматически, и моя тревога сменяется сомнением. Что, если ту самую кассету каким-то образом отделили от остальных и выбросили? Что, если я затеяла все это напрасно?

Я включаю следующую пленку. Действие на экране телевизора переносится в больницу. Мне следует извлечь кассету, но выпитое вино заставляет мои веки тяжелеть. Я слышу перестук каблуков. Кто-то ругается. Или это просто звуки у меня в голове? Я зеваю. На минутку закрываю глаза. Только на минутку.

Я просыпаюсь с резкой болью в шее. Экран телевизора темен. Я разминаю шею, смотрю на телефон. Четыре часа утра. Я приподнимаюсь и опрокидываю пустую бутылку из-под вина, стоящую рядом. «Черт!» Я встаю, бреду на кухню, завариваю кофе, потом снова усаживаюсь перед телевизором.

Кофе начинает действовать уже после того, как я просматриваю пять или шесть очередных кассет. Вставив следующую, я ожидаю увидеть на экране знакомых актеров, однако в кадре появляется нечто новое. Сердце бешено колотится у меня в груди. На экране что-то мелькает. Никакого сияющего синевой земного шара. Никакой закадровой музыки восьмидесятых годов. Вместо этого появляется мутное, пятнистое черно-белое изображение. Я делаю вдох и подаюсь ближе к экрану. Несмотря на зернистость изображения, я точно могу сказать, что на записи отображается парковка, длинные тени тянутся позади стоящих на ней машин.

Черт возьми!

Я прикасаюсь к экрану пальцем, почти ожидая, что он ударит меня статикой – или я его. Адреналин гудит в моих жилах подобно электричеству. Я неотрывно смотрю в телевизор, пока машины одна за другой не уезжают прочь из кадра. День сменяется ночью. Изображение на записи становится темным, но задняя часть стоянки освещена огромными галогеновыми фонарями, направленными на парковочные места. Наверное, скоро на одно из этих мест въедет мамина машина.

Я грызу ногти. Минуты складываются в часы, но я отказываюсь перематывать запись вперед. Я не хочу ничего пропустить, не хочу рисковать испортить старую кассету. Затем я замечаю движение на краю размытого кадра. На стоянку влетает машина. Я подаюсь еще ближе к экрану.

Изображение, конечно, черно-белое, но ярко-красный цвет кабриолета – похожий на цвет яблочного леденца – запечатлелся в моей памяти. С водительского сиденья выскакивает женщина, а с пассажирской стороны выходит мужчина в ковбойской шляпе. На миг я перестаю дышать – а потом дыхание учащается вдвое. Пара идет вокруг здания к входной двери. Хотя я не могу разглядеть лиц, я сразу узнаю кокетливую походку мамы. А ковбойская шляпа позволяет мне понять, кто этот мужчина. Ее босс. Я перевожу взгляд на машину, которая наискосок припаркована на стоянке, и понимаю, что Мейбри так и осталась на узком заднем сиденье.

Я хочу дотянуться сквозь экран, сквозь время и вытащить ее оттуда.

Проходит еще несколько минут, я нетерпеливо жду. Затем из-за угла здания появляется мама, мужчина преследует ее. Мамина одежда как-то странно свисает с тела. Волосы всклокочены. Я вижу, как она кричит что-то в сторону машины. Тень в салоне перемещается с заднего сиденья на переднее. Мама встает перед капотом, мужчина подбегает к ней. Они бранятся – я это отчетливо вижу. Язык тела не лжет. Затем он наносит ей удар.

Я вздрагиваю и ахаю.

На экране мама падает наземь и пропадает из поля зрения камеры; затем включаются фары машины. Мейбри.

Мужчина начинает пинать что-то лежащее на земле. О боже, это не что-то, это кто-то. Кристаль Линн! Я жду, что мама встанет или хотя бы отползет, но этого не происходит.

Все мышцы моего тела напряжены до предела.

Мужчина делает шаг назад, а мама поднимается, цепляясь за бампер машины. Она бьет рукой по капоту, кричит что-то в лобовое стекло, затем отскакивает в сторону. Дальнейшее происходит так быстро, что я пропустила бы все, если бы моргнула в эту секунду. Мужчина пытается убежать, но мамина машина срывается с места и едет прямо на него, вдавливая его в стену.

Я судорожно жму на кнопку паузы. С губ моих слетает низкий, гортанный стон.

Мейбри. Двенадцатилетняя, невинная Мейбри.

Я хочу выключить телевизор и больше никогда не смотреть эту запись, но мои пальцы уже снова нажимают кнопку воспроизведения.

На экране мама бежит к водительской двери и забирается в машину. Машина дает задний ход, и мужчина падает на землю, словно тряпичная кукла. Мама выпрыгивает с водительского сиденья, и на этот раз Мейбри тоже выходит из машины. Она выглядит ужасно маленькой и испуганной. Я поглаживаю экран кончиками пальцев, словно этим могу успокоить ее. Мама хватает мужчину за ноги и тащит к задней части машины, а затем с неожиданной силой дергает его и рывком вскидывает на плечо – прежде чем уронить в багажник.

Мейбри, спотыкаясь, пятится прочь от машины, пока не исчезает из кадра. Мама захлопывает багажник и подходит к оброненной наземь ковбойской шляпе. Поднимает ее, надевает на голову, а затем уходит со стоянки небрежной походкой, как будто просто вышла на ночную прогулку.

Я останавливаю запись.

У меня кружится голова. К горлу подкатывает тошнота, стремясь вырваться наружу. «Я говорю о багажнике машины, принадлежавшей твоей матери».

В доме тихо, если не считать скрипа и потрескивания половиц – как будто старое дерево проседает под тяжестью этого жуткого откровения. Я встаю. И ноги мои дрожат и подкашиваются далеко не так сильно, как я ожидала. Я иду в ванную. Моя косметичка висит на крючке рядом с раковиной. Я не медлю и не обдумываю свой следующий шаг. Я просто действую так, как подсказывает мне мышечная память. Я сую руку в косметичку и достаю блестящий предмет, который не должна была брать с собой. Блестящее лезвие с ровными краями.

Татуировка в виде сердечка на внутренней стороне моей левой руки, бледная кожа вокруг нее, шрамы под ней словно дразнят меня. Я хочу срезать эту татуировку с руки. Избавиться от нее и от всех воспоминаний, запертых внутри. Вместо этого я одним точным движением чиркаю лезвием поперек татуировки. Порез заставляет меня испустить крик, который я сдерживала дольше, чем готова признать. Кровь капает на белый плиточный пол. Я стою неподвижно, рука висит вдоль тела. Возможно, я надрезала слишком глубоко. Прошло слишком много времени с тех пор, как я делала это в последний раз. Некоторые люди путешествуют с одной таблеткой ксанакса, как с защитным одеялом – на случай панической атаки. Одно только знание о ее наличии может сдержать тревогу. Я путешествую с чем-то гораздо более токсичным.