В трубке раздается пронзительный мамин голос:
– Мы сделали то, что должны были сделать!
Я прижимаю руку к коре дуба, надеясь обрести хоть немного уверенности. Разговаривая с Кристаль Линн, я начинаю ощущать себя воздушным шариком, наполненным гелием.
– Не кричи, пожалуйста. Просто поговори со мной, мама.
– Не говори со мной так, я не твоя пациентка! – бросает она. – Я-то тебя хорошо знаю. Я знаю, что ты за человек. И знаю, что, если расскажу тебе всю историю, ты просто скажешь, что я вру. Ты всегда утверждаешь, что я вру. Вру о том, вру об этом. Вруша-вруша, соленые уши.
Я держусь на ногах только благодаря старому дереву. Если раньше у меня и были сомнения, что мама перестала принимать лекарства, то теперь эти сомнения исчезли. Придется позвонить ее врачу. Но сначала мне нужно ее успокоить. Возможно, я больше никогда не найду в себе готовности выслушать ее рассказ о той ночи.
– Обещаю, я не буду говорить, что ты врешь, – тихо произношу я. – Я действительно хочу услышать, что ты расскажешь об этом.
Долгая пауза. Я слышу только ее дыхание – тяжелое, неровное, словно она только что вернулась с пробежки.
– Не знаю даже, с чего начать.
– Ничего страшного, мама. Просто начни с самого начала.
Она откашливается.
– Мейбри была расстроена в тот вечер, когда ты ушла с тем парнем.
Я сильнее прижимаюсь к старому дубу. Помню, мама тоже была расстроена – хотя она скорее ревновала. Если вспомнить, как она схватила Мейбри за руку. С каким вызовом посмотрела на меня, сидя за рулем машины. «Ждать не буду!»
– Куда ты ездила в тот вечер? – спрашиваю я, чувствуя, как напрягаются мышцы челюсти.
– В бар.
– С Мейбри? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал спокойно, но в нем тоже возникает напряжение.
– Ага. Она спала в выгородке, пока мы с боссом пили.
Мой желудок сжимается в комок. Тот рисунок в альбоме Мейбри. Мама и мужчина.
– Какого черта?
– Слушай, в этом не было ничего плохого. Владелец бара был мне знаком.
Я на миг смыкаю веки. Ничего плохого для нее – но не для Мейбри. Я открываю глаза.
– А что потом?
– Потом босс попросил подвезти его обратно в офис. Вот я и подвезла.
– Во сколько это было?
– Не знаю. Столько лет прошло. Зачем тебе понадобилось ворошить прошлое?
Я игнорирую ее вопрос.
– Значит, ты подвезла своего босса?
– Да.
– Ночью, в пустой офис.
– Уилла, я… да… я его подвезла.
– И взяла с собой Мейбри.
– Да, Мейбри была со мной.
– Почему у тебя в ту ночь был синяк на лице? – спрашиваю я, надеясь сбить ее с толку и получить честный ответ.
– А разве он был?
– Был.
– Я не помню.
А вот и вранье. Я слышу запинку в ее голосе, паузу – она пытается придумать, что сказать дальше.
– Ладно, давай вернемся к той поездке. – Я с силой прижимаю ладони к глазам. – Что случилось после того, как ты отвезла его к офису? Он ушел? Или зашел внутрь?
– Э-э-э… нет… да. Вроде того.
– Мама, не испытывай мое терпение. Ты должна рассказать…
– Он упал, ясно?
– В каком смысле «упал»?
Мама громко, с влажными хрипами кашляет в трубку. Способность говорить она обретает только через несколько минут.
– Ну-у… – тянет она, – я пошла следом за ним к входной двери, он открыл ее и выключил сигнализацию, а потом прошел в дальнее помещение. Какое-то время он там возился, и тут я услышала громкий стук. Я побежала туда и увидела, что он лежит на полу. Судя по всему, ударился головой и наглухо вырубился. А сейф был распахнут настежь.
Я делаю долгий, медленный вдох и выдыхаю в трубку:
– Значит, ты его ограбила. – Это не вопрос.
– Уилламина, этот человек задолжал мне жалованье. Я увидела в этом шанс получить деньги, которые мне причитались, и я им воспользовалась.
Теперь мне уже нечего сказать.
– Уилламина?
– Почему ты оставила машину там, перед офисом?
– Мейбри не захотела снова садиться в нее. Ты же знаешь, какая она была. Поэтому мы пошли домой пешком, а по дороге домой мне пришла в голову идея избавиться от машины и получить страховую выплату. Я действительно думала, что мы сможем легко все это провернуть.
– И ты отправила меня к тому офису?
– Совершенно верно. Чтобы ты забрала машину.
«С человеком, находящимся без сознания, в…» Я обрываю эту мысль.
– Офис был пуст, там не было никакого мужчины, мама.
– Вот как? Он наверняка пришел в себя и удрал.
Мне хочется кричать от злости. Мне хочется колотить телефоном по дубу, пока он не разлетится вдребезги. И большая часть этой злости – на саму себя. Как я могла согласиться на то, что велела мне сделать пьяная, почти невменяемая мать? Почему я не вызвала полицию, едва увидев ее разбитое лицо? Почему я все эти годы убеждала себя, будто то, что я сделала в ту ночь, не имеет никакого значения? Все это выглядело полностью бессмысленным действием. Но Кристаль Линн в то лето вообще была не в себе. Ее мания достигла невиданной ранее отметки. Любой ее выбор казался ей предельно логичным. А я с ранних лет научилась не задавать ей вопросов. Соглашайся, слушайся, склони голову. И я последовала этой привычной линии поведения.
Мама молчит.
Ноги у меня подкашиваются, я смотрю на свои оранжевые резиновые сапоги и отчаянно мечтаю о волшебных серебряных башмачках – но не для того, чтобы вернуться домой, а для того, чтобы возвратиться в прошлое. Но я понимаю, насколько по-детски желать подобного. Теперь я могу сделать выбор, который искупит то, что я совершила тогда.
– И это правда. Я не лгу. Говорю тебе, я не лгу. Я не лгу.
Она лжет.
– Что на той записи с камер видеонаблюдения, мама?
– Какая запись с камер видеонаблюдения?
– Ты не единственная, кто в ту ночь украл кое-что из офиса.
– Послушай, я ничего не знаю ни о каких записях с камер видеонаблюдения. Я знаю только, что сделала то, что должна была сделать.
Ее голос вдруг начинает звучать так, словно она стала на пару десятков лет моложе. В нем слышится отголосок того бесстрашного огня, который когда-то пылал у нее в душе. В иных обстоятельствах эта возрожденная энергия вселила бы в меня надежду. Вместо этого она заставляет мою кровь закипать в жилах.
– Что это значит?
– Это значит… не твое дело.
– В высшей степени мое – ведь это ты меня в него впутала. Что насчет твоего тогдашнего босса?
– А что насчет него?
– Где он?
– Понятия не имею, где этот мерзавец.
– Как его имя?
– Не помню.
И это ложь номер три.
До меня доносится шум с заднего двора. Под шинами грузового автомобиля хрустят ракушки на подъездной дорожке. Я хочу спросить у мамы, почему полицейский интересовался содержимым багажника кабриолета, – но не спрашиваю. Не хочу выслушивать еще одно вранье.
– Мама, мне нужно идти. Но мы еще вернемся к этому разговору.
Я вешаю трубку и бегу обратно в дом, через кухню, по коридору к парадной двери. Едва открыв ее, я вижу отъезжающий курьерский грузовик, а у моих ног на крыльце лежит большая коробка, завернутая в коричневую бумагу.
Глава 13
Глава 13
Вернувшись на кухню, я беру не кружку с кофе, а стеклянный бокал и бутылку вина, купленную в «Sack and Save». Пить посреди дня – не лучшая идея, но иногда приходится делать исключения. Наверху я ставлю бутылку и бокал рядом с коробкой из доставки и телевизором, который принесла сюда заранее. Пальцы зудят от нетерпения, когда я включаю телевизор в розетку. Усевшись перед ним на пол, я вскрываю коробку. Разъемы на видеомагнитофоне и кабелях четко промаркированы, и подключение их к задней панели телевизора занимает меньше времени, чем я ожидала. «Пожалуйста, пусть всё заработает!» Затаив дыхание, я нажимаю кнопку питания видеомагнитофона.
Загорается зеленый индикатор. Я чуть слышно ахаю, не в силах поверить в происходящее. Включив телевизор, я беру одну из подписанных кассет – для проверки. На этикетке красуется выцветшая корявая надпись черным фломастером – «Как вращается мир». Мыльные оперы были солнцем маминой вселенной. Вымышленные проблемы персонажей занимали ее куда больше, чем собственные, реальные. Наверное, это было даже мило. Когда я училась в начальной школе, девочки на переменах играли в Золушку и Белоснежку, но для меня «Дисней» был чем-то совершенно чуждым. Спутниками моих детских лет были отнюдь не принцы и принцессы. Я росла на сценах с Люсиндой Уолш, Холденом Снайдером и доктором Бобом Хьюзом. Мужчины в этом экранном мире изменяли, лгали и получали пощечины, а не целовали нежных прекрасных дев, чтобы разбудить от колдовского сна.
Я вставляю кассету в видеомагнитофон и нажимаю кнопку воспроизведения. У меня перехватывает дыхание. «Ну же!»
По белому экрану бегут волнистые горизонтальные линии. «Ну же!»
Включается электронная музыка.
– Есть! – восклицаю я вслух в тишине пустой спальни.
На экране возникает панорама космоса, затем в ней появляется Земля, она светится синевой и вращается на экране, пока не замирает, сделавшись буквой О в слове «World»[14]. Глубокий мужской голос объявляет:
– «Как вращается мир». Спонсор сегодняшнего выпуска – производитель мыла «Ivory» и антиперспиранта «Sure».
Я слегка откидываюсь назад и качаю головой. Видеомагнитофон работает, факт. Я выщелкиваю из него кассету и бросаю в мусорный пакет, который принесла с кухни. Потом внимательно рассматриваю стопку немаркированных кассет. Нужная мне кассета в этой стопке – только руку протянуть.