Я благодарю Чарльза и иду к своей машине. Достаю мобильный, чтобы написать Трэвису, но останавливаюсь. Он позвонит мне, когда сможет. А пока я буду ждать.

* * *

Наконец-то день сменился ночью. Цикады, сверчки и лягушки сплетают свою извечную симфонию вокруг дома. Половицы веранды скрипят под креслом-качалкой, пока я медленно раскачиваюсь взад-вперед, вместо вина попивая чай и чувствуя, как воспоминания о Брокен-Байу захлестывают меня, словно петля. Неужели прошло всего несколько часов с того момента, как Рита Мид появилась на этой веранде?

Я смотрю на свой мобильный. Трэвис так и не позвонил. Лавина, которая все это время надвигалась на меня, кажется, наконец меня настигла. Еще один глоток, и я закрываю глаза. Я позволяю себе снова вернуться в прошлое, уйти от настоящего. К моему последнему дню рождения, проведенному здесь. Такая огромная разница между тем, как начался и как завершился тот день! Настроение мамы менялось от светлого к мрачному, подобно небесам во время затмения. День начался с торта и смеха, а закончился тем, что она попросила меня покрыть преступление. Преступление, которого, слава богу, не было.

На следующий день тетушки вытащили меня и Мейбри из постели в несусветную рань. Они сказали, что мы должны поехать к байу, чтобы встретиться с преподобным. Как будто знали, что был совершен грех и что его следует искупить. Мы надели белые платья, сшитые вручную; мое было слишком коротким, потому что Перл забыла, что мне семнадцать лет, а не семь. Преподобный Бомон Деларош со своим бугристым носом ждал нас в горячей грязной воде, держа в руках потрепанную Библию и обещая спасти наши души, если мы подойдем к нему. Он слишком крепко держал нас за руки, бормоча какие-то странные слова, а потом нажал нам на плечи, заставляя с головой уйти под воду. Мне казалось, что на обратном пути я уже буду чувствовать себя по-другому. Но я ощущала только недоумение. Оказавшись в доме, я отвела Мейбри обратно в мамину комнату, как она и просила. Из телевизора гремела драма, доходящая до скандала. Мейбри, с волос и одежды которой все еще капала вода из байу, забралась в кровать и свернулась калачиком рядом с мамой.

Мама обратила на меня взгляд своих миндалевидных глаз.

– Я говорила твоим чокнутым тетушкам, что крестить вас – плохая идея. Это пустая затея. Они пытаются превратить вас в то, чем вы не можете стать. Вам обеим нет спасения. В ваших жилах течет моя кровь. – Мейбри заскулила, мама притянула ее к себе и снова устремила взгляд на экран телевизора, выдохнув облако табачного дыма. – Умойся, Уилламина. Собери вещи. Когда в дело вмешиваются проповедники, пора рвать когти.

Я открываю глаза, ставлю чашку и утыкаюсь лицом в ладони. В горле у меня стоит ком, и я вдыхаю и выдыхаю горячий ночной воздух, пытаясь избавиться от этого комка. Сделав несколько вздохов, я разблокирую телефон и набираю номер Мейбри. Смех. Сигнал автоответчика. Я говорю вслух в темноту, окружающую меня:

– Ты не сделала ничего плохого, Мейбри. Теперь я знаю правду.

Потом вешаю трубку. С днем рождения меня.

Ноябрь 2014 года

Мэри Дункан искала своего мужа в толпе на Луизианском фестивале Ренессанса. Муж говорил ей, что поездка в Хаммонд будет веселой. «Очень веселой», – утверждал он. Но пока что она лишь промочила свои новые кроссовки в огромной грязной луже, на какое-то время застряла в ужасном биотуалете и минут десять пыталась отделаться от приставаний паяца, жонглирующего горящими палками. За один-единственный день она вдоволь насмотрелась на украшенные перьями шляпы, звенящие колокольчиками шарфы и ирландских волкодавов. Это совершенно не подходило под ее представления о веселье. Пора было возвращаться домой.

Большая толпа текла по ухабистой, наспех проложенной улице к дальней части обширной территории. Мэри присоединилась к ним, развернув рекламный проспект, который держала в руке. Турнир должен был начаться через десять минут. Конечно, Гарольд будет там. Она пробивалась сквозь толпу к прозрачному надувному шатру, но намертво застряла возле ресторанного дворика. Из каждой палатки доносились голоса торговцев, наперебой расхваливавших индюшачьи окорочка и какие-то странные мясные блюда. Мерзость.

Мэри начала искать путь в обход толпы.

– Прошу прощения, мэм, – раздался рядом с ней мужской голос. – Здесь есть проход.

Она посмотрела в ту сторону, куда указывал мужчина, и увидела просвет между палатками.

– Спасибо, – с облегчением произнесла Мэри.

– Идите за мной, – сказал он.

Но, последовав за ним, она обнаружила, что находится за пределами фестивальной площадки.

Мужчина остановился и повернулся к ней.

– Улыбочку!

Он сфотографировал ее на фотоаппарат «Полароид».

– Что вы делаете?

Он наклонился, как будто собирался поведать ей какой-то секрет, и в этот момент она ощутила, как что-то ужалило ее в шею сбоку. Мэри вскрикнула и стала растирать пострадавшее место. Только укуса осы ей сейчас не хватало! Голова закружилась, ноги начали подкашиваться.

– Давайте я вам помогу.

Мэри прислонилась к его плечу. В глазах у нее помутилось. И за мгновение до того, как потерять сознание, она смогла выдавить из себя:

– Спасибо, офицер.

Глава 17

Глава 17

Я ставлю вариться кофе и проверяю телефон. Шесть утра. У меня болит спина от маленькой кровати в спальне наверху, и я думаю, сколько еще ночей мне предстоит на ней спать. Следователь полиции штата попросил меня остаться в городе. Но не сказал, надолго ли. От Трэвиса все еще нет ни звонков, ни сообщений. Но зато есть голосовое сообщение от Борделона. Ему нужна видеокассета. Я делаю медленный выдох. Хотя я знаю, что на кассете нет ничего компрометирующего – совсем напротив, – мне все равно хочется защитить ее от посторонних глаз. Но это просто животный инстинкт. За него отвечает та часть моего мозга, которая по-прежнему верит, будто я что-то защищаю. Сегодня нужно подавить этот инстинкт.

Вернувшись наверх, я вставляю кассету в видеомагнитофон, перематываю ее на начало и нажимаю кнопку воспроизведения. Одновременно я навожу камеру своего мобильного телефона на экран и начинаю запись. Я в очередной раз просматриваю кассету от начала до конца, благодарная за то, что знаю, чем все закончится. По окончании записи я извлекаю кассету из видеомагнитофона и кладу в сумку. Затем возвращаюсь на кухню, к своему кофе.

Откинув с лица спутанные волосы, я собираю их в неаккуратный узел и проверяю другие сообщения. Эми звонила мне и оставила текстовое сообщение. Нужно перезвонить ей, рассказать ей обо всем. Но при мысли о том, что придется объяснять ей все случившееся, меня охватывает невероятная усталость, почти изнеможение. Я открываю ее сообщение и выдыхаю в голос.

Бывшая жена Кристофера отступилась. В частности, после того, как вот это было опубликовано. Посмотри на это. И когда ты вернешься домой, а?

Бывшая жена Кристофера отступилась. В частности, после того, как вот это было опубликовано. Посмотри на это. И когда ты вернешься домой, а?

По крайней мере, произошло хоть что-то хорошее. Я нажимаю на ссылку и просматриваю любительское видео, сделанное в продуктовом магазине, – в кадре женщина и кричащий ребенок. «Sack and Save». Чарли. Кладовщики, которые снимали видео. Чарльз ЛаСалль перепостил снятый ими ролик, добавил ссылку на учетную запись моего подкаста и подписал: «Вот настоящая доктор Уилла!» Что-то сдвигается у меня внутри. Стянувшая мою шею петля беспокойства относительно моей карьеры немного ослабевает.

Я наливаю еще чашку кофе и беру в руки альбом для рисования, который прихватила по дороге вниз. Я проснулась, думая об этом альбоме, о набросках, сделанных Мейбри. Пока я спала, мое подсознание работало.

Я откидываю обложку и пролистываю рисунки, останавливаясь на последней картинке. Ту, которую я увидела, когда впервые открыла этот альбом. Маленькая девочка держит палец возле губ, как будто хранит некий секрет. Мальчик рядом с ней. Глядя на этот рисунок сейчас, когда мое зрение не затуманено тревогой, я начинаю осознавать. Узкие, широко расставленные глаза. Линия подбородка. Эта маленькая девочка вовсе не маленькая. Она просто хрупкая, болезненная. И она – Арсено. Я провожу пальцем по наброску. Эмили.

Изображение настолько реалистично, что кажется, будто Мейбри своими глазами видела запечатленный здесь момент. Но что это был за момент? Судя по рисунку, нечто тайное. Возможно, как и я, Эмили уходила из дома тайком, чтобы увидеться с мальчиком, и не один раз. И в тот момент Мейбри присутствовала при их свидании, наблюдая за ними. Маленькая мышка, притаившаяся в тени. Похоже, она ускользала из моего поля зрения чаще, чем мне запомнилось. У меня было куда меньше контроля над ней, нежели я думала.

Эрмина упоминала о болезни Эмили и о слухах относительно того, что Лив Арсено пичкала Эдди ядом. Это всего лишь слухи, но подобные вещи не являются чем-то неслыханным. ДСМ – делегированный синдром Мюнхгаузена. Родители и опекуны, которые вызывают болезнь у тех, о ком они должны заботиться. Иногда они заходят слишком далеко. Я снова смотрю на набросок, и по моим рукам бегут мурашки.

Я ополаскиваю кружку в кухонной раковине и вижу свое отражение в окне над ней. Растрепанные волосы и грустные глаза, совсем как у мамы в последний день, проведенный в Тенистом Утесе. Это был день после нашего крещения. В комнате мамы было тихо и темно, пахло корицей и гвоздикой с нотками дыма и алкоголя. Под одеялом свернулись два комочка, один побольше, другой поменьше. Мейбри лежала на боку, обнимая подушку. Я бы ни за что не позволила ей втянуться в гибельный водоворот, в котором барахталась Кристаль Линн. Только одному человеку из нашей семьи было позволено вращаться по этой спирали. И этим человеком была мама – и только она.