– Что с ней? – удивился он.
– Сломалась.
Райнхарт вел себя так, будто этот казус не имеет к нему никакого отношения, словно бы прибор перестал существовать не от его руки и по его воле, а сугубо по своей вине. Пусть и исподволь (в исполнении Райнхарта его посетитель видел и куда более жестокие номера в отношении своих врагов, как одушевленных, так и неодушевленных), но эта мысль вызвала у Гользена ощущение неуюта. Оно напоминало о мыслях, что иногда просачивались из его мглистого ума зыбучим холодком: нелегкая догадка, что все на свете есть не более чем игра, и чем темнее и кровавей она становится, тем забористей тебя пробирает. И нет в ней ни ответственности, ни вины, ни ущерба, ни правил. И никакого смысла, который принято вкладывать в завесу из слов.
– Кто это был? – поинтересовался Гользен.
– Церковник. Не знаю, как он раздобыл этот номер, но он нынче безумней, чем обычно. Как все равно что, мать твою, свихнулся.
– С час назад что-то случилось в Челси, на улице возле его церкви. Кто-то из его друзей самопроизвольно отбыл. Кое-кто весьма значимый. Очень многих это всколыхнуло. В том числе, получается, и его.
Гользен хотел было пробросить, что Лиззи была очень близка с Меджем, но не стал. Со времени своей позавчерашней с ним встречи Райнхарт о Медже не заговаривал, и его гостя это вполне устраивало.
– Как бы то ни было, церковник прошел точку невозврата. Им надо заняться.
– Он не единственная наша проблема, – заметил Гользен.
– Я понимаю, есть и другие, кто пытается сделать наш бизнес своим.
– А разве
– Ими я займусь тоже. Можешь не сомневаться. Но прямой угрозы они не представляют.
Здесь было что-то не так. Впечатление создалось такое, будто Райнхарт активировал в себе какую-то часть. Причем часть довольно скверную.
– Для тебя – может быть. А для
– Пускай. Когда надвигается враг, прозорливый стратег не отступает. Он даже не ввязывается в драку без абсолютной на то необходимости. И знаешь почему?
– Почему?
Райнхарт безмятежно улыбнулся: