Учительница смолкла, не договорив. Дэвид пытался вычислить, что с его женой не то. Что-то здесь, внутри машины, воспринималось не так – у него было напряженное ощущение чего-то постороннего, какой-то невысказанности.

– Что? – спросил он. – О чем ты умалчиваешь?

– Да ни о чем. А что вообще такое?

– Талья умерла.

– Что?!

Писатель пристегнул ремень:

– Езжай.

– Ехать? Куда?

– В Нью-Йорк.

– Нью-Йорк? Ты шутишь?

– Доун, – поглядел на жену литератор. – Я сейчас похож на шутника?

Машина тронулась с места.

А Дэвид взялся выкладывать все подчистую.

Все с того момента, как они с ней поехали в город и там рядом с Брайант-парком, а затем на вокзале на него натолкнулся какой-то человек. О спичечном коробке на крыльце в ту ненастную ночь («Помнишь, когда ты вернулась из школы, а там на ступеньке горстка мелочи?»). О встрече в «Кендриксе».

Время от времени Доун пыталась встрять в его монолог, но писатель жестами велел ей не перебивать, пока он не доскажет все до конца.

С какого-то момента рассказ пошел туже, потому как появилась необходимость привирать или недоговаривать. Например, когда речь зашла о том, что литератор случайно встретился в городе со знакомым, которого выдал за старого приятеля. На самом же деле это был тот самый парень, с которым он столкнулся в буквальном смысле и который затем прибыл к ним в городок для разговора, но загадочным образом исчез. Или когда Дэвид сказал, что решил вернуться из города до срока, чтобы вместе с женой попасть на УЗИ, хотя на самом деле пошла такая хренова чудь, что он предпочел попросту ретироваться.