Александр Кобринский (Санкт-Петербург) в докладе «„Чужие“ жанры и их адаптация в прозе Даниила Хармса»[272] уподобил технологию внедрения чужих текстов в произведения обэриутов тому методу коллажа, к которому прибегал Свистонов, герой повести К. Вагинова «Труды и дни Свистонова». Герой этот, как известно, делал вырезки из газет и на основе этих «новелл» (как он их называл) создавал собственные произведения. Впрочем, так действовал не только он, но и его создатель: дело в том, что «новеллы» Свистонова восходят к вырезкам из «Красной газеты», сделанным самим Вагиновым. Нелитературные жанры широко использовал в своей прозе и Даниил Хармс. Кобринский рассмотрел некоторые из них, а именно революционную песню, протокол, допрос и судебную речь. Хармсу, считает Кобринский, было важно не адаптировать чужие тексты и жанры, не превращать чужое в свое (как поступал Вагинов), а, напротив, обеспечивать опознание чужого слова читателем. Однако для создания художественного эффекта Хармс неизменно подвергает чужие тексты легкой деформации: так, в рассказе «Рыцарь» герой-нищий исполняет революционную песню «На баррикады мы все пойдем, / За свободу мы все покалечимся и умрем». Вставленная Хармсом развивающая конструкция «покалечимся» разрушает структуру революционной песни (по замечанию Александра Жолковского, высказанному в ходе обсуждения доклада, конструкцию эту можно воспринимать и на метауровне: слово «покалечимся» калечит революционную песню).

О метауровне и даже метауровнях Александр Жолковский (Лос-Анджелес) подробно говорил в своем собственном докладе «Лесков метатекстуальный», посвященном рассказу Лескова «Дух госпожи Жанлис. Спиритический случай» (1881)[273]. Героиня этого рассказа — русская княгиня, которая строго следит за кругом чтения своей несовершеннолетней дочери и потому исключает из него многочисленные нецеломудренные произведения русской литературы, однако свято верит в непогрешимость своей любимой французской писательницы госпожи де Жанлис и гадает по ее книгам, как бы вызывая ее дух. Увы, однажды выбранный наугад фрагмент из записок Жанлис обманывает ожидания княгини: там описано, как слепая хозяйка знаменитого салона маркиза дю Деффан ощупывает заплывшее жиром лицо историка Гиббона (у Лескова Джиббона) и, приняв его за задницу, восклицает: «Какая гадкая шутка!»; княжна-дочь не понимает намека, но, взглянув в полные ужаса глаза матери, с криком убегает; в результате княгиня предает сочинения Жанлис огню и уезжает за границу. Лапидарный пересказ в очень малой степени передает богатство (в частности, филологическое) рассказа Лескова, точно так же как мое резюме не способно передать все обилие литературных и фольклорных параллелей, которыми щедро наполнил свой доклад Жолковский. Круг близких и дальних контекстов рассказа оказался чрезвычайно широк: от святочных гаданий, в ходе которых девушка обнажает зад, выставляет его в окно и угадывает суженого в том, кто проведет рукой по этой части ее тела, до Гончарова и Тургенева. Гончарова княгиня упоминает как живописателя «разжигающих предметов», а именно голых локтей вдовы Пшеницыной; кстати, в этом слове Жолковский усмотрел анаграмму французского culotte (штаны) — предмета туалета, прикрывающего cul (зад) и упомянутого Лесковым во вставном анекдоте, также обыгрывающем тему приличных и неприличных для произнесения слов. Тургенева героиня рассказа, напротив, любит — как предположил докладчик, потому, что в своем рассказе «Фауст» он разрабатывает сходный сюжет (мать, контролирующая круг чтения дочери). Впрочем, главная филологичность и метатекстуальность рассказа Лескова связаны с отношением автобиографического рассказчика и самого автора к госпоже де Жанлис, «дух» которой Лесков впускает в рассказ и с которой ощущает солидарность: ведь именно Жанлис, «подсунувшая» княгине малопристойную цитату, выступает в роли трикстера (любимого героя Лескова, осуществляющего «исправление по кривой») и, в конечном счете, защитницы настоящей, а не сугубо морализаторской литературы. Пример Жолковского оказался заразителен, и в ходе обсуждения докладчику были предложены еще несколько возможных контекстов, актуальных для анализа лесковского текста: от «Кентерберийских рассказов» Чосера и французских скатологических басен Тургенева до комедии Алексиса Пирона «Метромания», где фигурирует автор, чьи сочинения мать предписала бы читать дочери (в переложении Пушкина применительно к Ленскому: «Его стихи конечно мать велела б дочери читать», а в переложении И. И. Дмитриева применительно к «Руслану и Людмиле»: «Мать дочери велит на эту сказку плюнуть»).