Екатерина Лямина (Москва) представила доклад «Об одном „жанровом следе“ в „Евгении Онегине“»[277]. Жанр, следы которого искала и нашла докладчица, — это сатира. Кратко охарактеризовав высказывания (достаточно противоречивые) самого Пушкина о присутствии или отсутствии в «Евгении Онегине» сатиры, докладчица перешла к конкретному сопоставлению первой главы романа в стихах с одним из образцов жанра сатиры — стихотворением Вольтера «Le Mondain» («Светский человек», 1736). На наличие в этих двух текстах многих параллельных мест указал в статье 1923 года В. И. Резанов, никак, однако, не прокомментировав и не отрефлексировав данный факт. Эту задачу взяла на себя докладчица: по ходу изложения она обрисовала контекст вольтеровской сатиры (связанные с ней полемические сочинения противников Вольтера и его ответы им, содержащие апологию роскоши), рассказала о русском переводе «Светского человека» (1797) и его отличиях от подлинника и даже высказала остроумное предположение о наличии в пушкинском тексте каламбура, восходящего к вольтеровскому тексту (ongles crasseux — о красе ногтей), а затем перешла к различиям между первой главой «Евгения Онегина» и сатирой «Светский человек». Различия эти ничуть не менее важны, чем сходства. Вольтеровский светский человек доволен своей роскошной жизнью (на которую многими существенными деталями похожа жизнь пушкинского героя); проведя день в светских забавах, он возвращается домой счастливым — Онегин же дома предается хандре. Именно здесь пролегает граница между жанрами. Вернувшись домой, Онегин попадает в другой жанр и, так сказать, меняет амплуа: из героя светской сатиры превращается в героя байронического.

Татьяна Смолярова (Нью-Йорк) дала своему докладу «двухступенчатое» название: «Обман об обмане. Басня В. А. Жуковского „Мартышка, показывающая китайские тени“». Басня, упомянутая в названии, была переведена Жуковским из сборника французского поэта Флориана, который, в свою очередь, взял ее из «Литературных басен» (1782) испанца Томаса де Ириарте — собрания оригинальных басен, посвященных критике специфически литературных пороков (плагиата и прочего). Жуковский явно выделяет данную басню, поскольку переводит ее первой (меж тем в сборнике французского автора она седьмая во второй книге). При этом он пренебрегает собственно литературной моралью Флориана и Ириарте (которые в своих вариантах этой басни критиковали темноту стиля и призывали поэтов к ясности). Он гораздо подробнее, чем Флориан, перечисляет все те картины, которые «показывает» мартышка; практически он описывает русский раек, в котором, как очень кстати напомнила во время обсуждения доклада Ксения Кумпан, картинки были видны очень плохо и потому раешник мог «врать» что угодно в своем сопровождающем показ «комментарии». Наконец, Жуковский вводит в заглавие «китайские тени», указывающие высшую (по сравнению с волшебным фонарем, фигурирующим в басне Флориана) степень иллюзии. Все это свидетельствует о том, что Жуковский решал в басне не столько моральные, сколько эстетические задачи.