Ответив по пунктам на цитировавшееся в газетах выступление Шолохова, Чуковская заявила о существовании другой литературы и другой общественности, помимо тех, которые он представлял[912], и отказалась от риторики нескольких только что прозвучавших обращений, построенных на декларации единого поля советской общественности. Впервые за последнее время адресат письма не был в той или иной мере случаен, но не мог быть никем иным. Ни Демичева, ни Брежнева в письме к ним нельзя было показать символом чего-либо. С иронией[913] ли, с гневом[914] ли к ним обращались авторы писем, эти письма все равно оставались наследниками многолетней практики писем-просьб в инстанции. Чуковская же обратилась к человеку, которого она могла сделать символом чуждого ей общественного поведения и образа мыслей – и от которого она могла дистанцироваться, пригласив читателей последовать ее примеру.

То, что второй адресат этого письма – читатели – важнее основного адресата, подчеркнуто самой его адресацией. «Михаилу Шолохову, автору „Тихого Дона“» – это название письма; из перечня адресатов Чуковская Шолохова исключила, дав понять: она не хочет разговаривать с ним напрямую, только через газету (в адресной строке их пять), информируя о разногласиях во взглядах на общественное поведение литератора, и различные отделения Союза писателей (в адресной строке их три). Это разговор с Шолоховым, при котором должны присутствовать его коллеги и читатели главных газет страны. Сам Шолохов как собеседник Чуковской не интересен и не важен.

А кто важен? Важны советские газеты, которым она предлагала определиться (печатать или не печатать?). Важны литераторы, которым она, чье заступничество в деле Бродского в традиции Чехова и Короленко было широко известно, своим письмом предлагала определиться: с какой из традиций русской литературы они себя ассоциируют? Чехов? Шолохов? Важны все причисляющие себя к интеллигенции (отсылка к Золя). И, наконец, это письмо, в отличие от предыдущих в деле Синявского и Даниэля, было составлено так, что не привлечь внимание западных изданий и радиостанций, ждавших появления оппозиции в СССР, оно не могло[915]: оно отсылало к Эмилю Золя и пробужденному его открытым письмом объединению интеллигенции в защиту невинно осужденного; оно было обращено к только что награжденному Нобелевскому лауреату; оно относило подписавших письмо в защиту Синявского и Даниэля к «славной традиции советской и досоветской русской литературы»[916], задачей которой было говорить об общественных бедах и которую именно она, Лидия Чуковская, застала и о которой теперь свидетельствовала и сообщала – и недостаточно образованному для этого Шолохову, и просто более молодым читателям.