Мы знакомы сорок восемь лет, Костя. В молодости мы были друзьями. Мы вправе судить друг друга[935].

Мы знакомы сорок восемь лет, Костя. В молодости мы были друзьями. Мы вправе судить друг друга[935].

Это письмо, конечно, предназначено для прочтения не только Фединым, которому Каверин опустил его в почтовый ящик[936]. Но, в отличие от «Не казнь, но мысль. Но слово» Чуковской, не только способ распространения, но и сам текст письма уже подразумевал ограниченный и очень конкретный круг читателей. Сближающие открытое письмо со статьей многочисленные детали, предназначенные «имплицитному адресату», здесь отсутствовали: это письмо должно было остаться внутри «писательских кругов», в которых «широко известна» «общественная деятельность» Федина. Перечисленные эпизоды ее – «история с романом Пастернака», то, что Федин «затоптал „Литературную Москву“», то, что на 75-летии Паустовского его имя «было встречено полным молчанием»[937], – отсылают к тому, что читатели письма и так знают, а для посторонних пояснения не даны. О двойной адресации своего тоже «полузакрытого» письма к Федину пишет и Твардовский, замечая в дневнике, что в его письме «больший смысл, чем в письме непосредственно наверх, – оно все равно там будет»[938].

«Полузакрытые» письма – письма, автор и адресат которых часто были связаны когда-то близкими, дружескими отношениями, – будут появляться и на рубеже 1980–1990‐х, став к этому времени привычным, естественным способом ответа на публичное высказывание, вызвавшее резкое несогласие. Таково письмо Ирины Уваровой к Александру Воронелю по поводу его предисловия «Право быть услышанным» к эссе Сергея Хмельницкого «Из чрева китова» в 1986 году[939]; таково письмо Вадима Борисова к Солженицыну в 1992 году, отвечающее на обвинения в присвоении гонораров за публикацию «Архипелага ГУЛАГ», не опубликованное, но распространенное среди друзей и знакомых[940]. Публичное оскорбление требовало ответа, хотя бы и полупубличного – отсутствие ответа подразумевало, что обвиняющий прав: за 20–25 лет открытые письма стали уже привычной, ожидаемой формой ответа на газетную клевету – объяснений в своем кругу («на кухне») оказывается недостаточно. Письмо, даже и распространяемое лишь на тех же кухнях или дачах, обретало статус «литературного факта», «события», текста, к которому можно было апеллировать, которое вставало рядом с другими текстами, формировавшими общественное мнение, – с открытыми письмами. Среди наиболее распространившихся и известных писем этого рода – письмо Чуковской к Алигер и, позже, в 1973 году, письмо к Надежде Мандельштам самого Каверина, возмущенного ее второй книгой воспоминаний, – письмо, которое в свою очередь возмутит многих.