Дорогой дед,

Посылаю тебе мои два письма к М. А. Алигер. ‹…› Если захочешь, покажи своим друзьям, но не выпускай из рук, чтоб никто не переписывал. А то, упаси Бог, залетит куда не надо. И отдай Люше[925].

И снова в дневнике:

13 февр. 68 Окончила работу над «Не казнь, но мысль…», все лежит готовенькое, чисто переписанное – но что делать далее – ума не приложу.

13 февр. 68

Окончила работу над «Не казнь, но мысль…», все лежит готовенькое, чисто переписанное – но что делать далее – ума не приложу.

22 февраля 68 А я снова переделала Не казнь, но мысль, отказавшись от милого Колокола и сделав подзаголовок: К 15-летию со дня смерти Сталина. Так конечно спокойнее. Но все равно – очень тревожно. Пошлю в Известия…[926]

22 февраля 68

А я снова переделала Не казнь, но мысль, отказавшись от милого Колокола и сделав подзаголовок: К 15-летию со дня смерти Сталина. Так конечно спокойнее. Но все равно – очень тревожно. Пошлю в Известия…[926]

Очень насыщенные записи, свидетельствующие о поиске формы. Письмо не частное – это обсуждается обеими сторонами. «Писать ли лично?» Чуковская, в течение недели после отправки письма Маргарите Алигер ждавшая ответа и не распространявшая его копии (через неделю «из дому ушли 2 экземпляра»[927]), пишет Алигер личное письмо – и не отправляет его. Получив ответ Алигер, снова пишет личное письмо – и снова не отправляет[928], но в отосланной ею версии ответа отстаивает свое право писать не частные письма («частные письма следует писать от руки и в одном экземпляре»[929] – «мое письмо к Вам не частное, и написано далеко не по частному поводу»[930]). Алигер замечает, что первое письмо Чуковской к ней не частное и по форме («неестественная для частного письма громогласность, неуместное красноречие, прокурорский тон»[931]) – точность этого замечания показывает и сравнение этого письма с неотправленным «личным» письмом Чуковской, где она старается в чем-то убедить Алигер («Попробуйте почитать их <стихи> разным людям и спросите, как поняли. О чем идет речь?»[932]), сообщает о себе что-то личное, говорит о своем самоопределении («Вы лирический поэт, я не поэт вообще, я публицист»[933]). Личное письмо оказывается пространством дискуссии, спора, открытое и даже «полузакрытое» – нет.

25 января 1968 года (в те же дни, когда Чуковская работала над письмом к Алигер) было написано еще одно, ставшее очень известным не вполне личное, не вполне открытое, но «полузакрытое» письмо, тоже распространявшееся автором в близких кругах, – письмо Вениамина Каверина к Константину Федину, который вопреки Г. Маркову и К. Воронкову (они «были за опубликование романа») «решительно высказался против» публикации «Ракового корпуса» Солженицына – и набор романа был рассыпан[934]: