Его или любили, или ненавидели. Без края, без предела, без логики. Любил его, несмотря на взрывной характер и полное отсутствие дисциплины, Бен-Гурион, который очень хорошо разбирался в людях. Терпеть не могла вся прочая верхушка партии МАПАЙ – и за дело. Его они не могли «построить», он играл по своим правилам. Зато его обожали десантники – евреи и друзы, бедуины-разведчики, танкисты. Те, кто рядом с ним воевал. И ненавидели смертельно завидовавшие ему политические назначенцы, которых и в Израиле, и в Америке, и в Европе, и у нас – пруд пруди, хотя толку от них…

Именно про него после войны Йом-Кипура вернувшиеся с синайского фронта, побывав в Африке, победители египетских армий, взятых в котел и разгромленных после броска через Суэцкий канал, говорили с восторгом и преклонением: «Арик – мелек Исраэль», что значит «царь Израиля» на иврите. Царем он не был. Но выглядел именно так. Вел себя так. И был поистине великим человеком. Причем его победы и его ошибки были одинаково значимыми. Если в израильском военно-политическом истеблишменте и можно было сказать про кого-то, что он, «получив линованную бумагу, пишет поперек», то именно про Шарона.

Он напрочь переставал слышать приказы из штаба, если понимал, что победа перед ним. Чем и отличался от многих израильских генералов. Боявшихся испортить политическую карьеру. Искавших одобрения начальства. И упускавших возможности, лежавшие у них в руках. Ни на Синае в 1973-м, ни в Ливане в 1982-м он не действовал так, как этого требовало от него по-местечковому осторожное начальство. Нам бы такой подход к делу на Донбассе… Шарон шел напролом, до упора. Побеждал там, где невозможно было победить. И поплатился за это, когда конкуренты и ненавидевшая его левая пресса повесили на него всю ответственность за устроенную ливанскими маронитами резню палестинцев в Сабре и Шатиле.

Все те, кто с восторгом хоронил тогда карьеру Шарона, вряд ли могли представить его себе премьер-министром Израиля. Хотя достаточно было пристальнее присмотреться к тому, как он сколотил из наследников рафинированного русскоязычного интеллигента и аристократа Жаботинского, польских лавочников и марокканских мошавников блок Ликуд, чтобы понять: в политике он будет столь же успешен, как и на войне. Если бы не он, Менахем Бегин не стал бы премьер-министром и правые не пришли бы к власти – сначала ненадолго, а потом все более и более уверенно. И Израиль не покончил бы с монополией левых в пользу системы двух крупных политических блоков.

Многое бы не произошло в еврейском государстве, если бы не Шарон. Традиционно левый государственный истеблишмент относился к нему так же, как партийный: с неприязнью и подозрением. А многие и с ненавистью. Но в том и был секрет Шарона, управленца от Б-га, что в какое бы министерство он ни приходил, оставлял он эту бюрократическую структуру наполненной самыми горячими почитателями своего таланта. Благо министерств этих в его жизни было много. Один из лучших, если не лучший полководец Израиля, выдающийся военный деятель ХХ века, чьи операции изучают в военных академиях великих держав до сих пор, он оказался фантастически талантливым менеджером.