Ничего такого, чего не было раньше, не находит Иван Бунин в буйстве развязанной большевиками гражданской войны. Стенька Разин тоже поднял «планетарную революцию», была при нем и «красная Башкирия». Все это, говорил Иван Бунин, «уже было, было и до «Третьего Интернационала» – «поднялись зыряне, мордва, чуваши, черемисы, башкиры, которые резали и бунтовали, сами не зная, что бунтуют они. По всему московскому царству, вплоть до Белого моря, шли «прелестные письма» Стеньки, в которых он заявлял, что идет истреблять бояр, дворян и приказных, всякое чиноначалие и власть, учинить полное равенство…». Все взятые Стенькой города обращались в «казачество», все имущество этих городов «дуванилось» между казаками Стеньки, а сам Стенька каждый день был пьян и обрекал на смерть всякого, кто имел несчастье не угодить «народу»: тех резали, тех топили, иным рубили руки и ноги, пуская потом ползти и истекать кровью…».[250]

И дворянин Иван Бунин, и сын нижегородского ремесленника Максим Горький видели, по крайней мере, в первый год гражданской войны все происходящее одними и теми же глазами, как носители того, что сейчас называется русским культурным кодом. Речь идет об отвращении к насильственной смерти, о сопереживании мукам жертв террора, учиненного над народом различного рода вождями революции. Правда, для них – и для Ивана Бунина, и для Максима Горького, – в тот период исходным моральным императивом был протест против «поголовного истребления несогласномыслящих» (М. Горький). И, повторяю, список выдающихся деятелей русской культуры, осудивших большевизм за то, что он разжег костер русского взаимоистребления, не имеет конца.

Но, повторяю, Максим Горький для нас сегодня интересен тем, что он рассказывает о зверствах начавшейся гражданской войны в контексте полемики с «московским славянофильством», полемики с учением об особой русской коммунистической цивилизации, где якобы всегда человек человеку является братом. Трагедия России, наверное, как раз и состояла в глубинном противоречии между тем гуманистическим культурным кодом, который несла в себе великая русская литература, русская религиозная философия, подавляющая часть образованной России, и тем, чем была наполнена душа русского крестьянина, пребывающего столетиями в крепостном рабстве.

Ведь дело в том, писал Максим Горький, что народники, которые изобразили «деревенского мужика» как бессребреника, которые «расписали нам деревенского мужика, точно пряник», показали его куда более благостным, душевным человеком, чем «европейский мужик», просто обманули себя «для спокойствия души». Но, настаивает Максим Горький, если мы примем во внимание все, что сказала о русском народе-большевике задолго до революции русская литература, то мы перестанем удивляться «звериной жестокости», которую явил миру во время революции русский народ.