И, кстати, тот факт, что в ходе большевистской революции, вожди которой никак не связывали свое детище с судьбой русского народа, рождались славянофильские трактовки происходящего, говорит все же о глубинном характере мифа об особой русской богоизбранности. По сути, все «Несвоевременные мысли» Максима Горького как раз и посвящены доказательству того, что вся мерзость и грязь начавшейся братоубийственной войны полностью опровергает этот миф «московского неославянофильства» о богоизбранности русского народа. Ничего кроме смерти русской совести не видит Горький в большевистской революции. Сегодня наши идеологи особой русской солидарной, коллективистской цивилизации делают то, на что не решились и не могли решиться вожди Октября в силу своей марксистской закваски. Они, идеологи особой русской цивилизации, связывают Октябрь напрямую с мифом об особом коммунистическом инстинкте русского человека, и тем самым пытаются вытравить из дела Ленина и Сталина их европейские, интернациональные предпосылки. «Десятками избивают «буржуев» в Севастополе, в Евпатории, – обращает внимание своего критика Максим Горький, – и никто не решается спросить творцов «социальной» революции: не являются ли они моральными вдохновителями массовых убийств? Издохла совесть. Чувство справедливости направлено на дело распределения материальных благ, – смысл этого «распределения» особенно понятен там, где нищий нищему продает под видом хлеба еловое полено, закрученное в тонкий слой теста. Полуголодные нищие обманывают и грабят друг друга – этим наполнен текущий день».[246]

И Максим Горький раньше Ивана Бунина сказал, что в моральном уродстве большевистской революции нет ничего такого, чего не было бы во время бунта Степана Разина, Емельяна Пугачева. Всем тем, кто ужаснулся звериной жестокости русского народа во время начавшейся гражданской войны и начал кричать «Не верим в народ!», Горький отвечал: «А во что же и почему вы раньше верили? Ведь все то, что теперь отталкивает вас от народа, было в нем и при Степане Разине и Емельяне Пугачеве, в годы картофельных бунтов и холерных, в годы еврейских погромов и во время революции 905–907».[247]

Год спустя, уже осенью 1919 года Иван Бунин в своей речи «Великий дурман», прочитанной дважды в освобожденной от красных Одессе (21 сентября и 3 октября 1919 года) повторит эти слова Максима Горького (правда, ссылаясь на пушкинское о русском бунте, «жестоком и беспощадном») и скажет, что ничего нового господа Троцкие[248] со своей революцией в русском народе не открыли. Только люди, писал Иван Бунин, «сбитые с толку новым и вульгарно-нелепым словом «большевизм», мыслят совершившееся (речь идет об октябрьской революции 1917 года – А. Ц.) как что-то еще невиданное». Но на самом деле, продолжает Иван Бунин, все это было испокон веков. Все было, ибо все было в нашем национальном характере, и наша «слезливость», и наша «свирепость». Все было, «все то, что заставило Грозного воскликнуть: «Аз есмь зверь, но над зверьми и царствую!» Иван Бунин приводит в этой связи «удивительные слова», которые сказал ему «один орловский мужик два года тому назад»: «Мы, батюшка, не сможем себе волю дать. Взять хоть меня такого-то. Ты не смотри, что я такой смирный. Я хорошо, добер, пока мне воли не дашь. А то я первым разбойником, первым грабителем, первым вором, первым пьяницей окажусь…».[249]