Мне могут сказать, что в подобном критицизме названных выше авторов по отношению к русской революции, к большевизму проявляется их исходная классовая позиция, ведь все они в той или иной мере принадлежали к классу господ. Но этот аргумент не работает, ибо пролетарий Максим Горький, как я попытался показать выше, при всех своих симпатиях к трудящимся классам, к народу, скрепя сердце в своих «Несвоевременных мыслях» был вынужден признать, что не идеи, а «шкурные интересы» движут народными массами в этой революции.

И самое главное, что сближает Максима Горького в оценке революции 1917 года с мыслителями русского зарубежья, это убеждение: большевизм с его кровью есть порождение моральной неразвитости русского народа, «моральной расшатанности», доставшейся ему в наследство от рабского прошлого, его жестокости, моральной неразвитости. Свобода революции, из статьи в статью обращает внимание Максим Горький, все время омрачается «преступлениями против личности», омрачается «нашей глупостью, жестокостью и всем тем хаосом темных анархических чувств, который восстает в душе нашей бесстыдным гнетом монархии…»[231] И здесь же: «Морали, как чувства органической брезгливости ко всему грязному и дурному, как инстинктивного тяготения к чистоте душевной и красивому поступку – такой морали нет в нашем обиходе».[232] Пролетарский писатель Максим Горький скрепя сердце вынужден был признать, что Ленин, вся его большевистская партия, цинично использующая в своих политических целях моральную неразвитость русского народа, столь же ущербна в моральном отношении. И здесь в оценке морального уродства нет различий между барином Иваном Буниным и представителем простого русского народа Максимом Горьким. «Народные комиссары относятся к России как к материалу для опыта, русский народ для них – та лошадь, которой ученые-бактериологи прививают тиф для того, чтобы лошадь выработала в своей крови противотифозную сыворотку. Вот именно такой жестокий и заранее обреченный на неудачу опыт производят комиссары над русским народом, не думая о том, что измученная лошадка может издохнуть… И пока я могу, – продолжает Горький, – я буду твердить русскому пролетарию: – Тебя ведут на гибель. Тобою пользуются как материалом для бесчеловечного опыта, в глазах твоих вождей ты все еще не человек!».[233] И конечно все, что Горький говорит о большевистских комиссарах, он целиком относит и к самому Ленину. «Ленин “вождь” и “русский барин”, а потому он считает себя вправе проделать с русским народом жестокий опыт, – заранее обреченный на неудачу. Измученный и разоренный войной народ уже заплатил за этот опыт тысячами жизней и принужден будет заплатить десятками тысяч, что надолго обезглавит его. Эта неизбежная трагедия не смущает Ленина, раба догмы, и его приспешников – его рабов».[234]