Уже Энгельгардт в своих «Письмах из деревни» показывает, что собственнический инстинкт русского крестьянина, всего, что связано с его домом, хозяйством, наделом земли, не мешает ему проявлять доброту, гуманизм по отношению к тем, кто нуждается в его помощи. Для того, чтобы отдать ближнему свою рубаху, ее надо иметь, надо на нее заработать деньги. Нищий не в состоянии творить добро.[278] Поэтому сам тот факт, обращал внимание Александр Энгельгардт, что «кулаческие идеалы царят» в крестьянской среде, несмотря на то, что каждый «гордится быть щукой и стремится пожрать карася», «все это, однако, не мешает крестьянину быть добрым, терпимым, по-своему необыкновенно гуманным, своеобразно, истинно гуманным… Посмотрите, как гуманно относится к ребенку, к идиоту, к сумасшедшему, к иноверцу, к пленному, к нищему, к преступнику – от тюрьмы да от сумы не отказываемся – вообще ко всякому несчастному человеку. Но при том, нажать кого при случае – нажмет. Если скот из соседней деревни, в которой нет общности в выгонах, будет взят в потраве, то они его не отдадут даром, как бьют воров и конокрадов – всем известно».[279]

Писатели из «интеллигентного класса», в том числе и Глеб Успенский, и Александр Энгельгардт, которые, в отличие от Герцена, в отличие от народовольцев, жили в крестьянской среде, хозяйствовали рядом, вместе с русским мужиком, как Энгельгардт, имели перед всеми социалистами то преимущество, что не привязывали духовность, благородство человека к идеалам коллективного и безвозмездного труда, определяли достоинства и добродетели православного человека по его доброте, способности помочь ближнему в беде. Нельзя забывать, что за марксистской привычкой выводить моральные качества людей из характера организации труда стоит атеизм основателей марксизма и его последователей, стоит непонимание самостоятельности, самоценности души с ее свободой выбора. На примере Ивана Бунина, Василия Розанова легко увидеть: для того, чтобы полюбить русского человека, не надо врать, придумывать, как славянофилы, будто русский человек живет не умом, а душой, будто он нерасчетлив, не заботится о личном. Русская нелюбовь к коллективному труду, нелюбовь к коммунизму нисколько не обедняет его духовно, не мешает ему быть при определенных условиях добрым, веротерпимым, не лишает его природной смелости, мужества и т. д. И напрасно народники боялись протестантизации, индивидуализации и рационализации русской жизни. Если бы русский крестьянин не был предельно рациональным, предельно расчетливым, если бы он был коммунистом «по инстинкту», то он не выжил бы в своем противостоянии с русским Севером.