* * *

Оказавшись в Лондоне в декабре 1989 года, я впервые в таком объёме знакомился с журналистикой русской эмиграции: «Континент», «Синтаксис», «Время и мы», «Страна и мир», «22»… стояли в открытом доступе в библиотеке Славянского факультета Лондонского университета на Russell Square. Интервью с главными редакторами этих журналов на «Русской службе» Би-би-си в 1991 году были не редкость. Они давали представление о журналистике русского Зарубежья, о невероятных финансовых трудностях изданий эмиграции, об отсутствии читателей и о надеждах со временем перебраться в меняющуюся метрополию. В связи с такой перспективой возникали вопросы, удастся ли маломощным русским изданиям Зарубежья выдержать конкуренцию на русском рынке при столкновении с метропольной журналистикой, выбравшейся из-под цензуры? Требовалось понять, в чём превосходила зарубежная публицистика свободную прессу метрополии постсоветского периода? Содержала ли первая нечто такое, до чего «метрополисты» не доросли?

Ответы, как я тогда уже сообразил, можно было получить, читая публицистику А. Кустарёва. Имя это тогда было малознакомо читателю метрополии. Журнал «Аврора» только-только опубликовал его повесть. «Литературная газета» откликнулась на публикацию рецензией, которая объявила «мишенью» повести времена минувшие. И совершенно напрасно. Ибо писатель Александр Донде, известный в эмигрантских публикациях под псевдонимом Кустарёв, отгадал и описал черты советской интеллигенции, обитавшей в метрополии и в эмиграции, в «перестроечные времена» и в прежние. Эта отгадка публициста ещё более ясно проявлялась в цикле его очерков об интеллигенции и интеллектуалах, печатавшихся в тех же журналах – «22» и «Синтаксис».

Меня тогда сразу зацепила мысль Кустарёва, что русский автор и его читатель как в метрополии, так и в Зарубежье, остаются в плену исторических «сверхзадач», навязанных искусству, литературе, журналистике с XIX века. Критика в метрополии, её публицистика, уставшая, потерявшая ориентиры, занята всё тем же «ниспровержением лжи», «срыванием масок», «обличением зла», призывами вернуться к нравственным нормам и «жить по совести»… Отчего такое постоянство? Почему, скажем, в отличие от европейского читателя, русскоязычный охотно «клюёт» на такую наживку? Почему он послушно жуёт десятилетиями эту жвачку? Да потому что такая литература не требует самостоятельного чтения, потому что она привычна, укладывается в догмы, в заученные со школы представления, не требует усилий, игры воображения… ума, наконец.