Размышляя над текстами Зубова, наш публицист возвращается к излюбленной фигуре советского интеллигентского фольклора «гомо советикус». На самом деле, по мнению очеркиста, советская нация была чрезвычайно разнообразна, впрочем, как и всякая другая нация. И приписывать психике человека свойства общества, в котором он живёт, – такой же фольклор, как мудрость в поговорке «каков поп – таков приход», не более. Искать теоретический подтекст в рассуждениях подобного рода бессмысленно. Его нет. Социально-политическая фольклористика советской интеллигенции становится ещё более очевидной, когда она вывозится из страны русскими же эмигрантами. Скажем, в метрополии было принято считать, что советское общество «неденежно». На самом деле оно всё равно жило по денежным законам. Только функцию денег выполняли «натуральное уважение, словесные знаки признания». Эти признаки в качестве функций денег в метрополии видны хуже, чем в эмиграции, потому что споры, языковые битвы там остаются в устном салонном быте. В эмиграции же споры за «статус» из устного быта переносятся в письменный, то есть в эмигрантскую русскую публицистику, литературу. И тут уж социально-политическая фольклористика советской интеллигенции, вывезенная эмигрантами из страны, становится очевидной.

Как видим, Кустарёв не выставляет метропольную литературу и эмигрантскую как нечто противоречащее друг другу, не ставит одну выше другой, не отстраняется и от корней, из которых происходит его собственная публицистика. Он настроен вполне «патриотично» и переносит все заблуждения, свойственные интеллигенции, живущей в метрополии, на сумевших эмигрировать, но оставшихся, по сути, в плену тех же мифов. И это весьма увлекательно, потому что такие исследования сами по себе заставляют засомневаться в соответствии характера общества и характера людей, живущих в нём. Эта стихийная догадка, взятая Зубовым как теоретическая предпосылка, при ближайшем рассмотрении оказывается неправомерной. Стало быть, заключает Кустарёв, прямо переносить на «гомо советикус» все предполагаемые пороки советского общества, значит находиться в плену фольклорного сознания. Тип поведения и тип личности – разные вещи. Поведение определяется не только типом личности, но и ситуацией с её бесчисленными параметрами.

На самом деле те, кто В. Зубову кажутся демонами тоталитаризма, эти личности – просто участники статусной конкуренции, которая присуща всем обществам, не только советскому. И сетования на вынужденную необходимость жить среди советских людей у Кустарёва не находят поддержки. Не такая уж это трагическая неудача, возражает он Зубову. Среди других людей жить не легче, хотя и не тяжелее. И затем следует обескураживающее обобщение очеркиста: «Советские люди слишком много думают друг о друге и о самих себе в сравнении с кем-нибудь ещё. Лучше бы они попытались понять условия, в которые попали. То, что с ними происходит, зависело не столько от типа личности, сколько от условий их существования: изоляции, невежества, бедности…»