Подмеченное нашим очеркистом, впрочем, имеет отношение и к осознанию причин неуспеха новаций деятелей перестройки, а не только эпохи застоя. В их распоряжении, судя по результатам, оказывались научно обработанные мифы, выдаваемые за научные концепции. Советники вождей переносили наивный фольклор, подаваемый «прессой мнений», в сферу науки, придавая получаемым концепциям вид теории, серьёзных научных разработок, рекомендаций. Попытки реализовать «наивный фольклор» в политике, экономике неизменно вели к провалу. К тому же, общество, где процветает наивный фольклор, намеренно или ненамеренно преследует профессионалов. Вместо них господствуют дилетанты-карьеристы, работающие на потребу дня, или добросовестные дилетанты, обеспокоенные поиском истины, что абсолютно безразлично для общества, тем более изолированного от мировой науки. Вероятность выбора приемлемой концепции тут случайна, не более.

Кустарёв подвергает анализу псевдонаучные концепции, изложенные в книгах М. Восленского, В. Зубова и В. Шляпентоха. Авторам этим, конечно, не повезло на критика, ибо не будь столь разрушительного анализа их работ, они и поныне полагали бы, что занимаются самой что ни на есть первородной элитарной наукой, поднимающей общественную мысль до мирового уровня. Анализ этот может сделать авторов осторожнее в своих амбициях или толкнёт попробовать себя в других областях, не связанных с тем, что они понимали под наукой. Мы же по мере сил проследим за ходом мысли Кустарёва, когда он разбирается с книгой М. Восленского «Номенклатура – правящий класс», выставляющего сразу именитого «секунданта» М. Джиласа, назвавшего в предисловии эту книгу теоретическим трудом.

Кустарёв утверждает противоположное, опровергая смысл заголовка книги, а именно, что номенклатура никогда не была правящим классом в СССР. Управившись с названием книги, наш очеркист вовсе не отрицает новизны поднимаемой Восленским темы. Тема действительно нова и в этом смысле могла бы восполнить пробел, поскольку на русском языке проблема социальной стратификации советского общества тридцать лет назад вообще не обсуждалась никогда и никем. Но заполняется этот вакуум в книге, увы, при полном неведении Восленского о мировой теоретической литературе по этому вопросу, между прочим, огромной, богатой идеями, противоречиями, традициями. И дело не в списке литературы, приведённом Восленским, которую он использовал. В конце концов, можно и пренебречь библиографией. Дело в грамматике рассуждений Восленского, логика которой не содержит признаков знакомства с состоянием мировой дискуссии.