Когда я, расстроенный потерей термометра (вопреки общепринятому мнению, что частые потери притупляют чувство сожаления по их поводу, у меня с потерей каждого термометра, это чувство, напротив, обострялось), залез в свою палатку, Уилл уже спал. Я сразу обратил внимание на некоторое изменение привычной конфигурации потолка. Наветренная юго-восточная сторона палатки, у которой лежал предводитель, прогнулась под тяжестью набившегося между чехлами снега. «Если ветер не ослабнет, то потолок может и не выдержать», – подумал я, залезая в спальник, но усталость после непривычно долгого отдыха и некоторая растрепанность чувств, вызванная безвременной кончиной термометра, отогнали прочь дурные предчувствия, и я уснул. Однако спать пришлось недолго. Около часа ночи я проснулся из-за какого-то шума с половины предводителя. Одного взгляда в его сторону было достаточно, чтобы понять, что мои худшие опасения начинают сбываться. Потолок палатки непосредственно над Уиллом провис настолько, что тот мог бы без труда достать его рукой, если бы вдруг высунул ее из спальника. Предводитель, которого, судя по его беспокойному ворочанию и кряхтению, терзали какие-то смутные предчувствия надвигающейся беды, благоразумно не высовывал из мешка ни рук, ни головы. Надо было срочно что-то предпринимать, чтобы остановить процесс погребения предводителя на полпути до финиша. Первым делом я вылез из мешка и угостил потенциальную жертву разгулявшейся стихии столь любимым ею шоколадом, для чего мне пришлось изрядно пошарить рукой в изголовье его спального мешка с тем, чтобы отыскать скованный отчаянием рот предводителя. Затем я выбрался из палатки для оценки обстановки и сразу же пожалел о том, что не переоделся. Мой дивный спальный костюм, который я берег как зеницу ока и надевал только на свидания со спальником, моментально был залеплен летящим с востока снегом. Поскольку я был еще совсем тепленьким, прямо с постели, снег этот таял, и я, естественно, быстро промок. Но отступать было поздно и некуда. Наша палатка, изяществом и женственностью форм которой мы так гордились, не выдержала суровых ударов стихии и, что называется, прогнулась, вопреки призывам Макаревича, под окружающий ее «изменчивый мир»! Обращенная к ветру ее восточная сторона была сильно вогнута внутрь, трубки каркаса еще недавно отзывавшиеся в наших руках приятной и все побеждающей упругостью, приобрели какую-то замысловатую форму. К счастью, все оттяжки были целы. Я подтянул их, как мог, и решил на этом ограничиться, поскольку, стоя на ветру во влажном спальном костюме при температуре минус 10 градусов, страшно замерз. Доложил ситуацию предводителю и мы решили… все-таки попытаться уснуть и дотянуть до рассвета, ибо и в Гренландии, как у нас в России, утро вечера мудренее.