Двойной тент палатки был укреплен на ее каркасе намертво, что избавляло нас от необходимости всякий раз при установке его натягивать. Эта особенность дизайна, свойственная, впрочем, большинству пирамидальных палаток, намного облегчала процедуру ее установки. Фактически необходимо было только, укрепив длинную ногу палатки в наветренном направлении, растянуть и зафиксировать две оставшиеся. Наружный чехол палатки был угольно-черным для максимального использования дешевой солнечной энергии. При выборе такого цвета Мишель наверняка руководствовался общими и международными физическими соображениями, но вот нежно-розовый цвет внутреннего чехла с головой выдавал национальную принадлежность дизайнера. Когда я впервые увидел его при слабом свете предзакатного солнца первое, пришедшее мне на ум сравнение было с будуаром. Этот искусно и со знанием дела подобранный цвет создавал иллюзию незримого женского присутствия, что вполне могло определять всю манеру поведения обитателей палатки. В частности, я с трудом представлял возможность органичного включения в этот изысканный интерьер предводителя с его неряшливостью и диковатыми повадками. В то же время Бернар, несмотря на его габариты, всем своим романтическим обликом, неторопливой и негромкой речью, а также соразмерными и несуетливыми движениями весьма достойно вписывался в окружающую его зефирную атмосферу. Когда я пришел в себя после созерцания всего этого непривычного, во всяком случае в наших условиях, великолепия, то заметил, что ужин уже готов, то есть в этом отношении Бернар ничуть не уступал предводителю, и происшедшая смена гражданства пока не отразилась на состоянии моего желудка. После непродолжительных переговоров на чуждом для обеих сторон языке мы пришли к соглашению о том, что завтраки готовлю я, а ужины – Бернар, то есть, по существу, договорились о той же форме международного сотрудничества, которая выработалась у нас с Уиллом.

Сейчас, когда нас разделяли каких-нибудь полметра палаточного пространства и можно было разглядеть Бернара получше, я еще больше убедился в верности своего первого впечатления от встречи с ним. Внешне он гармонично сочетал в себе черты сразу двух из трех мушкетеров – Портоса и Арамиса, – а прожив с ним в одной палатке больше двух недель, я мог с уверенностью заключить, что в этом замечательном человеке сочетались сила Портоса, изящество Арамиса, благородство Атоса и, естественно, отвага Д’Артаньяна. Хорошо, что Дюма-отец не дожил до встречи с этим человеком, а не то его знаменитый роман «Три мушкетера» наверняка получил бы название «Бернар Прюдом», что могло иметь самые тяжелые последствия для многих поколений мальчишек всего света, воспитанных на примерах бессмертных героев Дюма.