Как показали годы перестройки, образ потребительского рая (на примере заграницы) очень быстро вскружил головы советским гражданам и стал путеводной звездой, целью, ради которой можно отказаться от всех завоеваний социализма, да и от самой идеи. Не мгновенно, но в исторически короткий срок представления людей о нравственности, об отношении людей друг к другу тоже претерпели фундаментальные изменения. Принцип «человек человеку друг, товарищ и брат» не стал, условно говоря, «генетически» воспроизводиться в последующих поколениях. А мещанское «хочешь жить – умей вертеться» расширяло ряды сторонников. Стремление к богатству, к «удовлетворению потребностей» и  оправдание соответствующего этому стремлению поведения победило солидарность и взаимовыручку, ощущение соучастия в общем деле. Коммунистическая идеология не стала той самой «идеей, которая, охватив массы, становится материальной силой». Важно, конечно, отличать идею как таковую от идеологии.

Коммунистическая идеология – не такое простое понятие. Она тоже исторически обусловлена. Об одной идеологии говорили ранние марксисты, новыми задачами и целями наполнилась эта идеология периода строительства социализма, и нечто снова во многом иное стало писанными и воплощаемыми в жизнь догматами позднего СССР. Именно это – последняя идеология и, главное, ее практическое воплощение – стало могильщиком коммунизма.

Коммунистическая идеология позднего СССР не призывала к аскезе, к отказу от материального достатка. Напротив, она к нему призывала и на него нацеливала. «Принцип удовлетворения потребностей» был заложен в основу проектировщиками строительства коммунизма в СССР, провозглашенного на XXII съезде КПСС. По мнению некоторых аналитиков, именно это в конечном счете сгубило и СССР, и строительство коммунизма. Высокая идея социальной справедливости как цель и смысл жизнедеятельности была заменена прозаической идеей сытости и комфорта: произошла «продажа первородства за чечевичную похлебку» (метафора С. Кургиняна). Думаю, что это наблюдение и диагноз отражает умонастроения не столько «народа в целом», сколько его наиболее влиятельной части: партийной и советской номенклатуры, руководителей силовых ведомств и, разумеется, какой-то части народа. В обществе всегда были люди, для которых критическое отношение к идеям социализма было важной особенностью их мировоззренческого, нравственного базиса: «доставалы», спекулянты, «цеховики» и  прочие «умеющие жить». Они не хотели строить ни социализм, ни коммунизм, они хотели личного благополучия и достатка. Этих людей критиковали, велась пропаганда против вещизма и мещанства, о них снимали сатирические фильмы, писали фельетоны, а время от времени и в тюрьму сажали за разного рода нарушения закона, которые были неизбежным риском для тех, кто стремился к личному обогащению. Но была и другая – значительно большая – часть народа, которая, конечно, тоже хотела достатка, но была готова продолжать строить если не коммунизм в его довольно примитивно подаваемых образах-лозунгах, то более совершенный и справедливый социализм. А коммунизм вполне годился как некий идеал, к которому можно стремиться. Хотя над этим и посмеивались: «Коммунизм – на горизонте! А линия горизонта недостижима».