Я вот о чем хочу поразмышлять… Когда-то давно один мой друг – профессор, между прочим,  – признался, что никак не может понять и разделить мою любовь к опере. И даже не к опере, а к любому оперному пению. Как он выразился: «Ну почему они не поют своими нормальными голосами, а воют как-то утробно». Под «нормальным» голосом он понимал то, как поет он сам, как пели его дедушка и бабушка, родители и гости во время застолий… Короче, народ так, как в опере, не поет!

Мысли моего друга-профессора вовсе не глупые и не какие-то редкостные. Народ действительно «так, как в опере», не поет. Ни народ русский, ни даже народ итальянский, имеющий к опере самое близкое, прямо скажем – родственное отношение.

Попробую высказать что-нибудь полезно-разъясняющее.

У пения есть два, так сказать, объекта воздействия: мы сами (поющие) и все остальные (слушающие). То есть поем для самих себя, буквально – в одиночестве, или поем для других, вместе с другими и т.  п. Разные цели существенно обусловливают и то, как именно мы поем. При пении для самого себя мы получаем удовольствие от самого процесса, то есть процесс ритмической вибрации голосовых связок, звуковых колебаний, возникающих в гортани и распространяющихся за ее пределы, нам приятен сам по себе. Мало того, мы напеваем какую-то знакомую мелодию, песенку, и это уже иной уровень удовольствия: возникает эмоциональный отклик на саму музыку, которая звучит не только как реально воспроизводимый звук, но и как образ этого звука в вашем сознании, извлеченный из памяти. Даже если вы, например, фальшивите, воспроизводя какую-то мелодию, это может и не иметь для вас значения, потому что внутренний образ – например, исполнение этой песни каким-то певцом – будет «звучать» идеально. И вы будете «слышать» не столько самого себя, сколько любимого исполнителя. Вы можете даже ощущать себя этим исполнителем и переживать весьма яркую, глубокую гамму чувств, представляя себя на сцене… Если вы поете просто так, не вызывая образов никаких исполнителей, то ваше пение или мурлыканье-мычание будет осуществляться без всякой «вокализации», то есть попытки петь «профессионально». Если вы мысленно подпеваете каком-то исполнителю – будь то  Элвис Пресли, хор Пятницкого или Шаляпин,  – вы будете в той или иной мере подражать, и тогда придется включать какие-то свои возможности воспроизведения шаляпинского, скажем, голоса.

А Шаляпин, поет, как говорил мой друг-профессор, «не своим голосом». Тут же скажу, что не только Шаляпин и другие академические вокалисты поют «не своим голосом», но и все прочие, включая деревенских бабушек, исполняя песни, поют по-особенному: управляют голосом, высотой и громкостью звучания, темпом, тембром и всеми прочими характеристиками. И вот тут-то и оказывается, что иная песня не требует от исполнителя чего-то слишком сложного – взять очень высокую или очень низкую (для этого исполнителя) ноту, а другая – требует. И если человек поет сам для себя, он эти сложные ноты возьмет, как сможет (то есть попросту – не возьмет, а издаст другой, по возможности близкий, звук), и спокойно пойдет дальше. А если поет на публике или с кем-то вместе, ему скажут, что ты либо не пой, раз тебе сложно или голоса нет, либо научись.