Но письменные памятники – это одно, а живой язык – другое. Ясно, что люди общались друг с другом за многие и многие тысячелетия – десятки тысячелетий – до изобретения ими письменностей. Так что, когда горят о древности языка, имеют в виду язык письменный. Возраст устной речи таков же, каков и возраст самого племени, возраст самих перволюдей. А если вспомнить, что язык общения есть вообще почти у всех живых существ, то можно утверждать, что языки существуют столько же, сколько сама жизнь: белковые молекулы тоже обменивались сигналами, формируя первичные структуры.

А теперь о вещах более сложных…

Одна – не очень сложная, но важная, хотя об этом не всегда вспоминают. Я имею в виду проблему, обозначенную гениальной строкой Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь». В этой мысли отражено то, что есть как бы два языка: один для нашего общения с внешним миром: его описание и средство общения друг с другом; другой – для общения с самим собой, со своим внутренним миром. В своем предельном воплощении для общения с самим собой не нужны слова. Это глубоко познано и описано в буддизме, в практиках медитаций. Отмечается различие между личностью и сущностью. Наша сущность безмолвна, это – чистое сознание. Наша личность – это то, что мы приобретаем в течение жизни, это то, чем заполнен наш ум, интеллект, это то, для чего нужны слова, понятия и прочее. Разуму (разум – это не ум), чистому сознанию слова не нужны, он постигает сущность, погружаясь в медитативное состояние «не-ума».

Вторая из проблем лежит как раз полностью во внешнем мире, в суете и лихорадке работы ума, противоречий личности с самой собой и с другими личностями. Противоречия эти проявляются с помощью языка, причем язык здесь с уровня «инструмента общения» переходит на уровень высшей, сакральной ценности.

Вот что я понял из собственного жизненного опыта, в котором пришлось переживать такое явление, как преследование по языковым признакам и т.  п. Речь идет о процессах, сопровождавших распад СССР, когда во всех республика ССР одним из основных политических лозунгов и инструментов стала борьба с русским языком и «защита» языков национальных. (См. также Русские.)

Инструмент оказался эффективным. Деструктивным, наносящим вред и т.  д., но – эффективным. Стало очевидным, что взаимосвязь этноса с его языком носит не просто устойчивый характер, что она сильна и в большинстве случаев служит основным этническим идентификатором (а вовсе не кровь). Более того, эту взаимосвязь легко сакрализовать и сделать уже не только политическим, но и религиозным орудием. Превращение в политико-религиозный инструмент, в оружие предполагает и формирование представлений о «врагах», врагах языка (а стало быть, и нации, государства и т.  д.). Все это мы видим во всех республиках, этот кошмар сломал и продолжает сокрушать судьбы миллионов ни в чем не повинных русскоязычных людей.