Октябрьская революция 1917 г. привела союзников по Антанте в состояние шока. В России на глазах у Запада происходило нечто совершенно невероятное. Ощущения европейцев наглядно передавали слова Черчилля: «В начале войны Франция и Великобритания во многом рассчитывали на Россию. Да и на самом деле Россия сделала чрезвычайно много. Потерь не боялась, и все было поставлено на карту… Но Россия упала на полдороге, и во время этого падения совершенно изменила свой облик. Вместо старого союзника перед нами стоял призрак, не похожий ни на что существовавшее до сих пор на земле. Мы видели государство без нации, армию без отечества, религию без бога… Как раз в тот момент, когда наиболее трудный период миновал, когда победа была близка и бесчисленные жертвы сулили наконец свои плоды, старая Россия была сметена с лица земли, и вместо нее пришло к власти «безымянное чудовище», предсказанное в русских народных преданиях…»[2408].

Потрясенные правящие круги Запада не сразу смогли определиться со своим отношением к новой России. «Плохо осведомленные о положении дел, мало разбирающиеся в сложной конъюнктуре русских отношений, иностранные политики, — отмечал этот факт Мельгунов, — шли по извилистым тропам»[2409].

Первым и самым главным вопросом, волновавшим союзников, был вопрос о сохранении Восточного фронта мировой войны: «Декрет о мире» был принят большевиками всего через несколько часов после свершения Октябрьской революции, став первым декретом Советской власти. Спустя две недели 8 (21) ноября советское правительство обратилось к Германии и к союзникам с «официальным предложением по заключению незамедлительного перемирия на всех фронтах и незамедлительного начала переговоров о мире»[2410]. Немцы согласились при условии, если «государства Антанты тоже согласятся вести переговоры о мире на таких же условиях». В своем повторном приглашении союзников к переговорам, 14 (27) ноября Троцкий указывал, что их отказ будет ошибкой, которая вынудит Россию, в конце концов, «заключить сепаратный мир»»[2411]. Ответ союзников прозвучал по итогам Парижской конференции, на которой Антанта отказалась вести переговоры с большевиками, изъявив готовность пересмотреть военные цели только со стабильным российским правительством. А 29 ноября начальник французской военной миссии ген. А. Лавернь и представитель военной миссии США М. Керт, через голову Советского правительства, напрямую обратились к Верховному главнокомандующему русской армией ген. Н. Духонину[2412]. Ответ Троцкого последовал 1 декабря: «Никто не требует от нынешних союзных дипломатов признания Советской власти. Но в то же время Советская власть, ответственная за судьбы страны, не может допустить, чтобы союзные дипломатические и военные агенты, во имя тех или других целей, вмешивались во внутреннюю жизнь нашей страны и пытались разжигать гражданские войны»[2413].