7 апреля в секретном послании военному кабинету Черчилль даже предлагал уговорить Россию возвратиться в строй воюющих держав, предложив сохранить «плоды революции», можно восстановить пугающую немцев войну на два фронта: «Давайте не забывать, что Ленин и Троцкий сражаются с веревками вокруг шеи. Альтернативой пребывания у власти для них является лишь могила. Дадим им шанс консолидировать их власть, немного защитим их от мести контрреволюции, и они не отвергнут такую помощь»[2445].
Перелом произошел только тогда, утверждает Киган, когда «союзники позволили себе постепенно все больше оказывать поддержку белым войскам — что окончательно запутало положение, которое Ленин и Сталин позже стали представлять как изначально проявленную враждебность западных держав к делу революции. На самом деле союзники, отчаявшиеся предотвратить новое наступление немцев, не совершали никаких антибольшевистских акций вплоть до середины лета 1918 года. С этого времени поступающие сведения неоспоримо указывали на то, что большевики отказались от своей первоначальной антигерманской политики и стали принимать милости от германской стороны ради собственного выживания»[2446].
В июне 1918 г. экс президент Тафт призвал: «настало время действовать в России». «Весь мир, — пояснял он, — не сможет победить германо-российскую империю». «Мы должны начать нашу интервенцию сейчас, договорившись с Японией. Конечно, большевики не одобрят этого, несомненно», но мы должны это сделать ради победы демократии[2447].
В июне 1918 г. экс президент Тафт призвал: «настало время действовать в России». «Весь мир, — пояснял он, — не сможет победить германо-российскую империю». «Мы должны начать нашу интервенцию сейчас, договорившись с Японией. Конечно, большевики не одобрят этого, несомненно», но мы должны это сделать ради победы демократии[2447].
Сведения, о которых говорил Киган, распространял французский посол в России Нуланс, который утверждал, что «берлинское правительство приказало народным комиссарам принять в Москве так называемый полицейский корпус из тысячи человек для охраны немецкого посольства. Это была настоящая немецкая оккупация столицы. Большевистское правительство понимало, что перевести наши посольства и дипломатические миссии в Москву значило пойти на серьезные конфликты. Главным было оставить нас в Вологде, но каждое посольство получило охранника, несмотря на наши протесты. Поставив часового возле нашей двери, местный Совет обращался с нами как с заключенными, позволяя пройти к нам только тем, кто имеет подпись революционного исполкома. Мы могли только отвергнуть такой возмутительный способ контроля — история дипломатии цивилизованных народов не знала подобных примеров»[2448].