Некрологом «белой» политике на Севере России звучали выводы, к которым приходило губернское земское собрание 3 февраля 1920 г.: «Безостановочное падение экономического благосостояния области, близкое к полному экономическому банкротству, разлившийся по области произвол — результат бесконтрольного управления лиц, не умевших выполнить свои обязательства перед населением… существующая система управления неизбежно ведет к голоду и долгому обнищанию края, с одной стороны, и чреватой последствиями анархии, с другой…»[2694].
Уже на четвертый день после переворота правительство членов Учредительного собрания издало приказ «О денационализации банков». Следующим шагом стало создание комиссии по денационализации фабрично-заводских предприятий, хотя собственники не стали ждать решений комиссии и явочным порядком брали дело в свои руки[2695]. Денационализация промышленности привела к тому, что тысячи рабочих оказались выброшенными за ворота предприятий. Только в одной Самаре, по данным профсоюзов, на 1 июля насчитывалось 18 619 безработных[2696]. В итоге, Деникин, внимательно следивший за событиями в «Комучии», отмечал: «Городской пролетариат оказался враждебным новому правительству, и собравшаяся в Самаре рабочая конференция, признав это правительство «врагом народа», высказалась за подчинение Советской власти»[2697].
Что касается продовольственной политики, то в Советской России партия эсеров выступала в роли защитников крестьянства от большевистской продразверстки. Однако оказавшись у власти в хлебном Поволжье, эсеры сами принимают решение: «Признать, что вполне свободная хлебная торговля и свободное распоряжение частными хлебными запасами противоречит в данный момент, как государственным интересам, так и интересам армии, населения потребляющих губерний, а потому без контроля и регулирующего воздействия государственных органов допущена быть не может». В постановлении указывалось: «Продовольственным органам предоставляется право принудительного отчуждения, исключительное право распределения хлебных запасов и право регулирования транспорта продовольственных грузов»[2698].
Однако на практике эсеры не рискнули установить действительно твердые цены на хлеб, а ввели в чуть замаскированном виде свободную торговлю, обязавшись платить держателям хлебных излишков такую цену, которая бы их устраивала[2699]. Но и завышенные цены на хлеб не удовлетворили его держателей: они, по словам историка П. Голуба, предпочитали сбывать свои запасы по баснословным ценам на спекулятивном рынке. «Благо КОМУЧ не поставил спекуляции никаких административных заслонов. Более того, он привлек к хлебозаготовкам частноторговый капитал и буржуазную кооперацию… Жизнь посмеялась над маниловскими мечтами эсеров о благородных собственниках, спешащих на помощь городской и деревенской бедноте. В итоге такой политики спекуляция в «Комучии» приобрела характер чрезвычайного бедствия. Даже проправительственная печать забила тревогу»[2700].