– Конечно.

– Но ведь время то самое, озвученное по телевидению.

– Изменили в последний момент.

Я умолк, не в силах сказать что-либо. Присел в прихожей с телефонной трубкой в руках.

– Ты что молчишь?… Что с тобой?…

– Извини, – положил трубку.

Сидел у телефона и плакал, молча сглатывая слезы. Ах, Володя, Володя! Прости меня, слепого. Не разглядел…

Лица близкие и далекие

На фотографии из самого начала институтской жизни вся наша группа как на подбор. За давностью лет помнятся только самые близкие, прежде всего из круга, занимавшегося с Валей Зиновьевым.

Высокий, стройный, узколицый, тонкогубый, с буйной черной неприбранной шевелюрой Рудик Казанкин. Два года отпахал в родном колхозе. Стеснительный невероятно, оттого замкнутый. И сразу в такой коллектив, из парней видавших виды, городских и бесцеремонных. А Рудольф (одно имя уже предполагало усмешки и насмешки) из сельской учительской семьи. Единственный и, кажется, поздний ребенок.

Группа наша озорная, веселая, смеялись открыто во весь рот и голос, ржали, а не смеялись. Ну, как мы могли пройти мимо находки для подтрунивания! Как только не называли его, учитывая мрачноватый вид и замкнутость: герой не нашего времени, Принц датский Гаврилов-Ямского уезда и часто Чай Гарольд. Именно Чай. Он, еще не начав говорить, уже как бы извинялся за свою сельскость. А нам, гусакам нехлестаным, только бы погоготать. И гоготали. А он молча сносил все и терпел, считая, что иначе быть не может в городе.

Оттаивал в тесноте Валиной комнаты, где, усевшись плотно вокруг стола, мы по очереди читали незрячему товарищу учебную литературу. Здесь если и могли подтрунивать, то над любым без исключения и без снобизма, «сами с усами».

В начале второго курса Рудик пригласил нас к себе. Почему бы не съездить? И мы поехали: Анатолий Иванович, Валентин, я с Галиной Фарафоновой, по возможности, не выпускавшей меня из виду, подруга Галины (для Рудольфа?), Стасик.

Родители встретили у автобуса. Отец такой же высокий, кряжистый, грудь колесом, та же грива непокорных, густых, но уже седых волос. На вид в своей клетчатой рубашке, скорее, сельский механизатор, чем директор школы. Однако прямой, цепляющий взгляд говорил: нет – директор! Мама в обычной кофте сельского кроя и фасона, невысокая (сыну с отцом едва по плечо), с гладкой, разделенной ровно посередине прической негустых прямых волос, могла быть только сельской учительницей.

Они старались, как могли. За столом бутылка водки («не много, мальчики?» – это мать, и лучше не знать ей, сколько для нас много), бутылка чего-то красного («наливочка, своя, вы, девочки, хоть попробуете?» – это опять мать) и море простых деревенских закусок, вкусно пахнущих, красиво уложенных, одним видом возбуждающих аппетит. Утолив возбуждение, выбрались из-за стола и, отяжелевшие, зашагали по деревне. Мы с Галиной отстали и вышли к пруду, затянутому ряской, с крупными белыми кувшинками, окруженному низко склоненными серебристыми ивами. Красота! Среди этой красоты, прямо на берегу, мы и провели время до возвращения. Еще до нашего прихода все собрались на последний рейс автобуса. Мы с ней уезжали, чаю не хлебавши, утешившись старой истиной: за удовольствие платить надо!