«Уважаемый Анатолий Николаевич!

Никто не ставит под сомнение Ваши былые заслуги в деле сохранения Борисо-Глебского монастыря. Проблема заключается лишь в том, что теперь именно от Вас приходится защищать этот исторически сложившийся центр русской православной жизни. По сути дела, получилось так, что Вы помогали людям возрождать монастырь не для того, чтобы они обрели свою святыню, а чтобы у Вас появилась личная вотчина, где вся жизнь строилась бы только в соответствии с Вашими настроениями и пожеланиями, где Ваш личный авторитет был бы выше авторитета самой Церкви».

Далее в обращении идут, мягко говоря, не соответствующие действительности упреки, будто я возмечтал «обзавестить ручным игуменом», что «известные писатели готовы послужить авторитету любого писателя», что я иду против решения всех депутатов муниципального собрания, поддержавших решение об установке памятников Церетели. Безусловно, Лыкошин и Ганичев не могли выдумать сами неправдоподобные выпады в мой адрес, приведенные ими небылицы предоставил Мартышин. Это он распространял по району слухи о том, что я хочу превратить монастырь в свою вотчину, а его уважаемого игумена сделать ручным. Я не раз говорил своему оппоненту-выдумщику, что это не так. Но он продолжал лгать, исходя из того, что игумен всегда прав, и если он поддерживает, например, проект Церетели, то и я должен его поддержать, а ежели я выражаю свое несогласие с позицией игумена в отношении установки церетелевских скульптур, то, значит, хочу сломать его и сделать ручным.

То, что источником вымыслов и доносов стал Мартышин, свидетельствует и другой факт из другого обращения, которое подписал ярославский архиепископ Кирилл. В его заявлении в поддержку установки памятников Церетели зашла речь о том, что противниками данной акции являются приверженцы старообрядческой церкви. А раз, мол, так, то пусть они и критикуют свое духовенство. Кроме Мартышина, бывшего моего друга и помощника по работе в парламенте, никто не знал, что я был крещен в старообрядческой церкви. Более того, когда Мартышин привез мою жену крестить в одну из никонианских церквей Ростова Великого, то она дала согласие. Не возражал и я. Помешал крещению тот факт, что священник потребовал от моей жены раздеться до наготы в храме в присутствии не только самого Мартышина, но и многочисленных посетителей. Тогда моя жена была настолько подавлена и унижена, что отказалась от крещения, и смогла это сделать лишь спустя время у моего духовника – у старообрядческого батюшки в Костроме. Если Мартышин разгласил нашу семейную тайну для того, чтобы среди лживых аргументов был хоть один правдивый, и чтобы он повлиял на дискуссию, то он прогадал, так как выглядел обычным стукачом, провокатором типа попа Гапона.