Василий Иванович после прочтения очерка веселым голосом произнес:
– Видишь, Толя, русский крестьянин даже на вывозке навоза устраивал ряженый праздник! Тяжел труд, непривлекателен, а все-таки мужик любил жить с радостью!
Смерть последнего югославского президента Милошевича прибавила душевных болезней Белову. Во время войны, когда натовцы расчленяли сербское государство, мы встречались с Милошевичем и подолгу беседовали… Василий Иванович дарил ему книги, внушал уверенность, что правда за сербами, значит, и победа будет за ними. Но и Белов, и Бабурин, и я тогда не ведали, какие семена предательства посеют американцы на славянской земле, раздираемой и провоцируемой противоречиями. Вначале американцы разложили сербское руководство, затравленный Слободан Милошевич не поддержал военных, остановил успешную освободительную борьбу своей армии, а затем народ сдал Милошевича и тот оказался в Гаагской тюрьме. Там его враги славянства и православия и убили.
Мы летали проститься с Милошевичем… Только побывали с Сергеем Глотовым в его родовом поместье не в день похорон, а спустя неделю. Мы ехали по перелескам, полям, лугам, деревушкам и чувствовали, какую трагедию устроили американцы со своими западными саттелитами на благословенной сербской земле. Душа переживала и плакала, но Белову я о том не сказал.
Акварель «Старая изба» выслана была не этим письмом, а второй бандеролью в тот же день.
Письмо сто девятое
Письмо сто девятое
Дата на бандероли та же, что и на письме, в котором шла речь об акварели со старой избой, которая «не может догнить», – 1 апреля 2006 года.
Такие высокие и статные дома я встречал только на Вологодчине. Еще и просторные, крепкие, светлые. У нас на Ярославской земле таких не встретишь.
На акварельном этюде Белова старая изба вовсе не выглядела таковой. Тем более, доживающей свой век. Чувствовалось, что рубили ее мужики сильные, плотники умелые. И восторженные чувства к ней Василий Иванович также сумел передать. В такой избе хотелось самому пожить.
Глядя на этюд издалека, я вдруг поймал себя на мысли, что дом хоть и старый, но живой. В окошках теплился озорной огонек. Значит, там торжествовала жизнь и, возможно, проходил праздник с плясками. Вспомнились страницы из книги Белова «Лад»:
«Коллективная, хороводная пляска в тридцатые годы начала вытесняться парной и одиночной. В большую моду вошел перепляс, соревнование в пляске на выносливость, что можно поставить в одном ряду с быстротою и громкостью в пении. Плясали на спор, выхваляясь перед женским полом. Пляска в таких случаях напоминала спортивное состязание, в котором участвовал и гармонист. Если плясуны соревновались друг с другом, то гармонист порой до изнеможения состязался с обоими, надо было их обязательно «переиграть»».