Письмо сто десятое

Письмо сто десятое

Дорогой Анатолий Николаевич! (Писано в среду на великий четверг).

Не коробит ли тебя моя сугубая фамильярность, когда обращаюсь к тебе на ты и называю тебя Толей. Ответь, пожалуйста, да или нет.

Я сижу изучаю твои материалы. Особенно интересно то, что касается смерти Милошевича, и то, что подписано Бабуриным. Сижу и корплю над всем этим.

Имеется ли у тебя книга Огюстена Кошена, называемая «Малый народ и революция», если нет, могу прислать. Снова для России главная опасность стала ясна.

Благодарю тебя за высокую оценку моих стихов и переводов с сербского на русский. Опять двадцать пять. Приходится повторяться. Мы знаем, кто изобрел гильотину. Хорошо знаем!

Будь здоров и до свидания.

В. Белов.

Письмо пришло в Борисоглеб 21 апреля 2006 года. В конверте лежал календарик с фотосюжетом на стихи Николая Рубцова «Пустынный свет на звездных берегах…».

В наших дружеских отношениях не проскальзывало никакой фамильярности. Мы испытывали друг к другу уважение и симпатию. Характеры – бойцовские, редко уступчивые и компромиссные. И друзья, и враги одни и те же. А то, что мы сбивались при общении, переходя в один момент на «ты», а в другом случае на «вы», то тут ничего зазорного нет. Виноваты возрастные измерения, обстоятельства, тема разговора, зацикленность на моральных установках. Мне нравилось, что Василий Иванович называл меня ласково – Толя, усердно просил: «Не оставляй меня, Толя».

В годы колониальной ельцинско-чубайсовской политики, низвергающей русский мир, историю, традиции, культуры, от Белова многие отвернулись, им нужны были деньги и власть, а Василий Иванович не мог им этого дать. Зато мне доставляло радость общение с ним. Он для меня оставался большим учителем и мудрецом. Встречи с ним, активная переписка, совместные поездки, долгие беседы, обмен книгами и газетными статьями, зависание на телефонных переговорах на десять и двадцать минут – все это обогащало меня. И чем глубже мы погружались в общение, тем чаще мне приходилось называть собеседника на «вы». Василий Иванович, бывало, сердился на это, грозил обидеться, и мне ничего не оставалось делать, как некоторое время говорить с ним на «ты».