Наши впечатления о сценах восстания подобны, можно сказать, восприятию рассыпающегося домика из игральных карт, из которых та или иная особенно отчетливо пролетает перед нашими глазами и остается в памяти – хотя мы и по сю пору не знаем, какое значение и какую ценность могла иметь именно эта карта в какой-либо игре. Подобным образом народные массы у Флобера на протяжении целых эпизодов – цельный «поток». Нескончаемая, плывущая, вьющаяся воронками, оставшаяся в памяти серой масса изначально, возможно, более ярких, но теперь не поддающихся разделению, слившихся в сплошной поток впечатлений. В других эпизодах Флобер описывает революционные массы как некое безликое действие («отливали пули, сворачивали патроны; деревья на проспектах, общественные уборные, скамейки, решетки, фонари – все было разрушено, опрокинуто»). Потом внутренняя камера снова наезжает на некую незабываемую деталь. Отчего она так красноречива, мы не знаем. Восстания, если хотите, это события психологического восприятия, которые посредством некоей детали, обладающей неопределенной и непостижимой выразительностью и провоцирующей сенсорную перегрузку, запечатлеваются на поверхности нашего внимания. «Вдруг из переулка выскочил бледный высокий юноша с черными волосами, развевающимися по плечам, в фуфайке с цветными горошинами. Он держал длинное солдатское ружье и бежал на цыпочках, в туфлях, похожий на лунатика, ловкий, как тигр. Время от времени слышны были выстрелы». Тем тбилисским вечером в сентябре 2012-го площадь перед филармонией была запружена народом. Автомобили здесь давно уже не ездили, они стояли на проезжей части, брошенные как попало владельцами. Круглое здание концертного зала из 70-х было ярко освещено. На огромном экране, размещенном на обращенном к улице фасаде, мелькала реклама, казавшаяся теперь безнадежно устаревшей. Люди жгли метлы и потрясали кулаками. Стайки юных девушек сидели на земле. Люди Иванишвили в голубых футболках с важными минами переговаривались по своим трубкам. Впрочем, сторонники будущего премьера были в меньшинстве и, казалось, сознательно держались в стороне. Ведь ораторы мятежников подчеркивали, что речь идет о нарушениях прав человека в тюрьмах, а не о партийной политике или предвыборной борьбе.

Выступ бетонного цоколя служил своего рода трибуной. На нем тесным рядом выстроились выступающие, одни молодые ребята, державшие перед собой самодельные транспаранты. Поочередно они бросали через мегафон в стоявшую под ними толпу пламенные речи, причем в этих выступлениях узнавалось нечто, подсмотренное в передачах MTV, – провокационные жесты или ужимки бунтующего перед публикой хип-хопера. В какой-то момент молодые мужчины показались мне сошедшими с картин героической эпохи – героями, выступающими перед своим войском с возбуждающими речами и поносящими неприятеля. Аплодисменты, крики, речовки, выброшенные вверх кулаки были им ответом. В толпе стояли с озабоченными лицами женщины постарше, быть может, их матери. Одна из них, словно только что оторвавшаяся от работы по дому (рабочий халат в черных цветах, пластмассовые сандалии-шлепки, черная сумочка, сигарета), зажала рукой рот в невообразимом ужасе от того, что здесь говорилось совершенно открыто. Молодой парень, завернувшись в бело-красный грузинский флаг и замотав голову белым платком, словно призрак нации, бродил среди брошенных в беспорядке автомобилей.