«То пел народ», – говорится в эпизоде классического изображения революции 1848 года в романе Флобера «Воспитание чувств», и по спине от восторга и тревоги невольно бегут мурашки, когда перечитываешь эти строки:
Вдруг раздалась «Марсельеза». Юссонэ и Фредерик свесились через перила. То пел народ. Толпа неслась вверх по лестнице, сливая в головокружительном потоке обнаженные головы, каски, красные колпаки, штыки и плечи, – неслась так безудержно, что люди исчезали в этих бурлящих волнах, которые поднимались с протяжным воем, точно воды реки, гонимые могучим приливом в пору равноденствия[116].
Вдруг раздалась «Марсельеза». Юссонэ и Фредерик свесились через перила. То пел народ. Толпа неслась вверх по лестнице, сливая в головокружительном потоке обнаженные головы, каски, красные колпаки, штыки и плечи, – неслась так безудержно, что люди исчезали в этих бурлящих волнах, которые поднимались с протяжным воем, точно воды реки, гонимые могучим приливом в пору равноденствия[116].
В сентябре 2012 года я впервые увидел грузинский народ в героической, еще новой для меня роли, когда рев сигналов («протяжный вой») сотен автомобилей на проспекте Руставели заставил меня оставить аудиторию в Национальном музее Грузии и выйти на улицу. Правая сторона проезжей части широкого проспекта была до отказа заполнена колонной очень молодых людей, в поддержку и одобрение которых и жали вовсю на кнопки сигналов водители сгрудившегося на левой стороне автотранспорта. Было чувство, будто два поколения, владельцы автомашин и их дети, несущие транспаранты и салютующие отцам, приветствовали друг друга криками и гудками и, так сказать, узнавали друг друга с новой стороны. Это был радостный момент взаимной политической симпатии и всеобщего облегчения. В Грузии, как бы ни завершились предстоящие выборы, в тот день все было уже не так, как накануне. Колонна, которую я, следуя по тротуару, проводил до площади Свободы, тянулась потом еще целых полчаса. То был народ. Узкие джинсы, черный «Рибок», балаклавы, капюшоны, платки на нижней части лица, влюбленные парочки. Народ был молод, и на ум, кроме «Воспитания чувств», приходило еще одно изображение Июньской революции из мировой литературы – из «18 брюмера Луи-Бонапарта»:
Буржуазные революции, как, например, революции XVIII века, стремительно несутся от успеха к успеху, в них драматические эффекты один ослепительнее другого, люди и вещи как бы озарены бенгальским огнем, каждый день дышит экстазом…[117]
Буржуазные революции, как, например, революции XVIII века, стремительно несутся от успеха к успеху, в них драматические эффекты один ослепительнее другого, люди и вещи как бы озарены бенгальским огнем, каждый день дышит экстазом…[117]