Точка невозврата была пройдена. Наутро за традиционной чашечкой «Нескафе» в офисе с сотрудницами программы ни о чем другом речи не было. Кто-то слышал, как всю ночь по улицам перемещались в сопровождении съемочных групп телевидения спонтанные шествия. Фейсбук тоже был полон фотографий ночных революционных сцен. Полиция полностью самоустранилась. Из университетского квартала в Ваке манифестации тянулись на большую площадь с трибуной у здания филармонии, далее по проспекту Руставели к парку перед президентским дворцом и обратно – неорганизованные, не имеющие плана, явно нерешительные массовые выражения юношеского негодования положением дел в грузинских тюрьмах, наглядно и документально подтвержденным. («Наконец-то!» было всеобщим настроем.)

Удивительно, но все мои грузинские знакомые были единодушны в том, что о пытках и прочих нетерпимых фактах в переполненных местах лишения свободы при Саакашвили, былом выразителе чаяний народа, они давно слышали и знали. Шокирующее впечатление произвел лишь факт их внезапной, для всех одновременной очевидности и невозможности их не заметить. Это показали теперь по телевидению. Нельзя было теперь отвернуться от того, что так долго таилось в полумраке зарождающегося политического сознания. Да никто уже и не желал этого тогда, незадолго до предстоящих выборов. Вдруг вышли на свет божий истории, которые скрывали и долго замалчивали. Теперь часто говорили о практике запугивания специалистов на престижных государственных стройках. Инженеров, которые высказывались против продиктованных президентом темпов и неизбежного их следствия – брака, по малейшему предлогу без суда и следствия просто арестовывали на денек-другой. Рассказывали о приговорах по обвинению в терроризме без права обжалования, словно в первые десятилетия советской власти (восемнадцатилетних за ничтожные правонарушения осуждали на 25 лет лишения свободы), о почти открытых истязаниях граждан высшими политическими деятелями, о вынужденных передачах автомобилей, кредитов и домов власть имущим или их фаворитам. Вытесненные воспоминания оживали, словно на сеансе психоанализа. Потому что в этом ни для кого давно не было ничего нового. Этого просто старались не замечать. Люди не могли позволить себе того знать: цена этого знания могла оказаться слишком высока для тебя самого и для твоей семьи. За ночь подозрение и полузнание втиснулись в пространство одновременного и открытого знакомства с фактами, и пришло освобождение. Желание открытого признания и совместного подтверждения того, что было вытеснено под покровом молчания, мало-помалу сделалось непреодолимым; и видеокадры из тюрем, прозвучавшие словно гром с ясного неба, позволили алчущим правды добиваться осуществления давней мечты. «Народ никогда не теряет надежду, – писал в 1843 году Карл Маркс Арнольду Руге, – и если долгое время из одной лишь глупости он принужден надеяться, то однажды, спустя много лет, внезапно поумнев, он добьется исполнения всех своих несбыточных мечтаний».