Гуров серьезно слушал.

— Я бы посадил Рукавицына в тюрьму, — сказал я, уж за одно то, что спекулирует на человеческом горе! Да, да! Два-три смутных, непроверенных случая, а он из них сделал себе рекламу. И наживается! Надеждой на спасение торгует, как огурцами на базаре.

Гуров вздохнул. Он спросил неожиданно:

— А если больные и их близкие хотят, — он запнулся, — даже такого утешения?

— Зачем? — сказал я. — Кому оно нужно, такое утешение?

Гуров молчал.

— Легко нам рассуждать, Евгений Семенович, — сказал он наконец, — когда сами в порядке и наши близкие, слава богу, здоровы.

Я помедлил секунду.

Невозможно было произнести это вслух. Но я произнес. Мне показалось, произнес, не теряя самообладания:

— У моей жены рак поджелудочной железы, Иван Иванович.

Гуров покраснел. Лицо его сделалось несчастным.

— Простите, Евгений Семенович, — сказал он.

— Вот так, — сказал я.

— Простите, бога ради...

— Так что я могу рассуждать, Иван Иванович...

— Да, да... Это ужасно. Как говорится, от сумы и от болезни...

— Вот именно...