Как обычно на отдыхе, мне казалось: вот я упускаю сейчас что-то очень важное, невосстановимое. Дома, в институте, в ту пору готовилась реорганизация. Разве без меня утрясут как надо вопрос о штатах, выбьют необходимые ставки? Натворят, конечно, глупостей, мне же их потом расхлебывать.

Каждое утро я начинал свой бесконечный, нудный разговор про эту самую реорганизацию.

— Господи! — поражалась Нина. — Ну и самоед! Так невозможно жить.

Она поднимала на меня глаза. Короткая, мальчишеская стрижка, черная челка. Веснушки на носу. Нине недавно исполнилось сорок, но больше тридцати — тридцати двух никто ей не давал.

«Невозмутимая Нина» звали ее наши друзья.

— Откуда в тебе столько суеты? — спрашивала она.

— Почему же это суета? Мне интересно...

— А просто жить тебе не интересно?

— Я прекрасно живу.

— Нет, Женечка, ты плохо живешь.

— Объясни почему.

— Не знаю... В твои годы, с твоими способностями можно быть чуточку...

— Спокойнее?

— Ну да! Если ты хоть один день не вертишься белкой в колесе, у тебя начинает сосать под ложечкой... От неуверенности в себе, что ли?

— Эх, Ниночка, — говорил я, — что значит суета, самоедство? Правила игры...

Она огорченно глядела на меня. Просила:

— Не говори, пожалуйста, пошлостей.

Мы не ссорились. Мы гуляли. Шли после обеда длинным песчаным берегом. Нине никогда не нужна была причина для прогулки. А я себе придумывал цель: или почта, или магазин, или газетный киоск. Я не умел гулять «просто так».

Однажды я сказал:

— А ты эгоистка, оказывается... не терпишь, если у меня другое настроение... Ты весела, и я обязан быть веселым. Ты беззаботна, и мне надо порхать...