— Как на собаке, что ли? — спросил я. — Или на подопытной крысе? — В груди у меня что-то сдавило.

— Извините, Евгений Семенович, — сказал Гуров. — Поверьте, я из самых добрых чувств.

— Я понимаю!

— Не сердитесь. Ну пожалуйста. Ладно, оставим...

— Гниль, смрадная, вонючая жижица, бульон из смертоносных бактерий! И собственной рукой — родной жене?

Гуров сказал:

— Не надо так.

— А как? — спросил я. — Как надо, Иван Иванович? Бабские безграмотные разговоры. Сказки. Ни одного серьезного случая... Но мы тут же готовы принести в жертву своих близких. Откуда в нас такая жестокость, Иван Иванович?

Он отвел глаза.

— Видите ли, Евгений Семенович, — тихо сказал он, — я вам говорю, как поступил бы сам.

— Вы?

— Да. Коснись меня такое.

— Не дай вам бог.

— Это верно. Спасибо... Но если б все равно безнадежное положение, — он с трудом подбирал слова, — я бы пошел на все…

— Пока не знаете, какой это яд.

— Даже если б знал, — произнес Гуров с полным убеждением.

— Не верю.

— Нет, нет, Евгений Семенович, я бы действовал. А уж там что получится... Я так считаю: всякое действие лучше бездействия.

Я сказал:

— Желаю, Иван Иванович, чтобы никогда вам не пришлось подтверждать эти слова.