Я сказал чистую правду. Как оно есть.

Но, вижу, мне не верят.

Конечно, я вру. Вру бессовестно. Разумеется, я лечил жену препаратом из пауков. Какой дурак, имея на руках это прекрасное средство, не постарается им спасти родного человека? А там уж как судьба... Пан или пропал.

На других мне, профессору, наплевать, у других я отнимаю их последний шанс, прячусь за бюрократический параграф, а родной жене, конечно, постарался продлить жизнь. Как Поповой и Баранову. Потому что, известно, своя рука — владыка...

Никуда не деться мне от презрительного молчания зала.

Прокурор Гуров терпеливо ждет.

Вот так же он когда-то требовал от меня, чтобы я перестал упрямиться, признал чудодейственную настойку Рукавицына.

Что-то охотничье есть в мальчишеском лице адвоката.

Жестокое сочувствие в глазах Мартына Степановича Боярского. «Вы этого хотели, Евгений Семенович!»

А Рукавицын в восторге. Ему очень интересно!

Только судья, кажется, все прекрасно понимает. Как хорошо, что она молчит, не вмешивается. Умница судья.

Что ж, пускай не верят. Я не могу заставить публику мне поверить. Бессмысленно добиваться понимания от чужих людей. Я его даже не хочу, такого понимания. Неизвестно, что тяжелее — осуждение или сочувствие чужих людей.

Неправда. Хочу.

Потому что я пришел сюда обвинять Рукавицына.

Какой все-таки это непосильный труд — обвинять.

* * *