Я сижу, а Гуров стоит рядом. Низко склонился надо мной.

— Евгений Семенович, — сказал он, — вы уж простите, но весь разговор сегодня такой тяжелый...

Я кивнул. Чего он хочет?

— Мы слышали, как адвокат допрашивал сейчас свидетеля Зайцева... Ни такта, ни совести... Все средства хороши.

Я опять кивнул.

— Но в зале, наверное, есть люди, у которых в результате сложилось впечатление, будто вы могли, но не захотели спасти мужа Оськиной...

К чему он клонит?

— Скажите, Евгений Семенович, вы давали препарат Рукавицына своей больной раком жене?

* * *

Это он меня спрашивает?

Меня?

Мертвая тишина кругом. Слышу, как бьется собственное сердце.

Прокурор Гуров стоит рядом, почти касаясь моего плеча, и у него совсем не злое, не дикое, а просто серьезное, озабоченное лицо.

Он хочет спасти меня. Я понимаю. Отстоять в глазах людей мою репутацию.

Но как у него повернулся язык задавать мне такой вопрос?

У себя дома, рядом с самым близким, самым родным на земле существом, я не врач, не ученый. Я обыкновенный жалкий, содрогающийся от собственного бессилия человек, готовый ухватиться за чудо, за соломинку. Оськина — я. Слышите? Та же придавленная горем Оськина. Мое страдание — только мое страдание, моя боль — только моя боль, мои действия — только мои действия... Дайте мне на них право, хоть здесь освободите от всякого отчета...