Итак, с Михаилом Александровичем выяснено. Керенский на прощанье, крепко пожал великому князю руку: «вы благородный человек».
Т. Д. Ходолей-Рожкова, 3 марта
Т. Д. Ходолей-Рожкова, 3 марта
Произошло величайшее историческое событие. Сегодня мы получили газету и там сказано что всех министров посадили под арест; что теперь новое правительство состоящее из думы. А ведь почти все министры помогали немцам. А теперь все правительство из русских. Пишут воззвания к народу: о том что бы не было забастовок, что бы все с удвоенным старанием шли на спасение родины.
Ф. А. Степун, 4 марта
Ф. А. Степун, 4 марта
Ты представь себе только. Ночь, темнота, над головами вой, плеск снарядов и свист тяжелых осколков. Дышать настолько трудно, что кажется, вот-вот задохнешься. Голоса в масках почти не слышно, и, чтобы батарея приняла команду, офицеру нужно ее прокричать прямо в ухо каждому орудийному наводчику. При этом ужасная неузнаваемость окружающих тебя людей, одиночество проклятого трагического маскарада: белые резиновые черепа, квадратные стеклянные глаза, длинные зеленые хоботы. И все в фантастическом красном сверкании разрывов и выстрелов. И над всем безумный страх тяжелой, отвратительной смерти: немцы стреляли пять часов, а маски рассчитаны на шесть. Прятаться нельзя, надо работать. При каждом шаге колет легкие, опрокидывает навзничь и усиливается чувство удушья. А надо не только ходить, надо бегать. Быть может, ужас газов ничем не характеризуется так ярко, как тем, что в газовом облаке никто не обращал никакого внимания на обстрел, обстрел же был страшный – на одну третью батарею легло более тысячи снарядов.
Женя говорит, что утром, по прекращении обстрела, вид батареи был ужасный. В рассветном тумане люди, как тени: бледные, с глазами, налитыми кровью, и с углем противогазов, осевшим на веках и вокруг рта; многих тошнит, многие в обмороке, лошади все лежат на коновязи с мутными глазами, с кровавой пеной у рта и ноздрей, некоторые бьются в судорогах, некоторые уже подохли. <…>
Писать дальше не могу. Сейчас приехал командир из лазарета и прислал за мной своего денщика, который утверждает, что будто есть сведения, что в Петрограде революция…
О если бы это оказалось правдой!
И. Давыдович, 4 марта
И. Давыдович, 4 марта
А у немцев – ликование. Выставляют плакаты, салютуют, играют оркестры. Попытались наступать на VII корпус (не знаю, где это), но были отбиты. Наше высшее командование растеряно – дивизионный, корпусные и т. п. не знают, что им делать. Надо бы было устроить парад, самим салютовать, выставлять победные плакаты, заставить играть оркестры, воспользоваться моментом для подъема духа солдат. Но разве есть что-нибудь на свете бездарней, безличней, трусливей, чем военная бюрократия? И жизнь рот течет так, будто ничего не случилось. Это ужасно, но я надеюсь, что после манифеста у нас что-нибудь сделают…