Румыно-русская война… Весь юг пылает в огне гражданской войны… Киев в опасности. В Москве сотни трупов и раненых при уличной демонстрации. Петербург так запуган, что голодающее население не смеет выходить на улицу с криком: дайте хлеба! Большевики расстреляют голодающий народ быстрее, чем царские слуги.
Надежды на обновление жизни гибнут. Предстоят выборы на Еврейский съезд, просят меня выступать в собраниях – отказываюсь: не до того. После разгона Учредительного собрания наш съезд теряет свою ценность…
В. Г. Короленко, 15 января
В. Г. Короленко, 15 января
На вокзале плач и скрежет зубовный. Железнодорожные рабочие (многие) записались в Красную Гвардию. Соблазнили 15 рублей в сутки, и, кроме того, «предписано» выдавать прежнее жалованье из мастерских… Добрые люди думали, вероятно, что эти преимущества достанутся даром: работать не надо. Достаточно пугать в Полтаве «буржуев» и получать по 30 рублей в день. А «Мурашка» (М. А. Муравьев, командовавший большевистским наступлением на Киев) –
Некоторые большевички последовали за победителем туда, где льется родная кровь… Тотчас после переворота в Харькове большевиками были выпущены прокламации с лозунгами: «Долой войну!» и «Да здравствует гражданская война!». Мне пришлось говорить об этом с молодым большевиком. «Неужели вам не стыдно?» – спросил я. Он стал объяснять это «недосмотром» и прибавил, что под гражданской войной разумеется лишь «классовая борьба».
Теперь сомнений нет. Война с немцами заменена войной с соотечественниками.
Е. И. Лакиер, 17 января
Е. И. Лакиер, 17 января
Всю ночь с судов палили беспрерывно, казалось, что снаряды пролетали над нашими головами и разрывались где-то совсем близко. <…> Принял участие в обстреле также и блиндированный поезд, стоявший на Одессе-Товарной.
Будто бы с 10-ти до 12-ти дня заключено перемирие между большевиками и гайдамаками. <…> Вдруг у наших дверей прозвучал длинный необычный звонок. Открыл Наташин муж, симпатичный рослый солдат.
– У вас есть мандат? – спросил он у стоявшего матроса.
– Никаких мандатов у нас нет, – ответил грубо тот, – впустите, не то плохо вам будет.
Ничего не оставалось делать. Они вошли, вооруженные до зубов. У одного матроса торчала за поясом ручная граната, которую я приняла по незнанию за морской гудок… другие были с «лимонками», тоже особого рода гранаты в форме лимона. Их было четыре: два матроса, солдат-еврей, страшный нахал, и молодая женщина, которую мы сперва приняли за юношу, так как она была в мужском костюме. Упиралась на винтовку и держала себя странно – вызывающе, все время командуя своими спутниками. Это, наверно, одна из тех отчаянных анархисток, которые живут в 21-ом номере на улице Петра.