Резонно возникает вопрос: Или что-то изменилось с начала 40-х годов? И И. Лысяк-Рудницкий отвечает: «Отношение ОУН к другим украинским течениям, партиям и центрам и всех инакомыслящих земляков было крайне нетерпимое, а к политическим противникам националисты применяли нравственный, а иногда даже и физический террор. Про это можно привести немало примеров ещё с довоенных времен. Раскол в ОУН 1940 года в этом отношении ничего не изменил. Обе националистические фракции, мельниковская и бандеровская, в дальнейшем рвались к безраздельной власти, причем бандеровская фракция, как более многочисленная и динамичная, демонстрировала большую беспринципность и агрессивность». «То же самое, – продолжал автор, – проявилось и несколько позже. Эта тенденция к монопартийной диктатуре выявилась ярко в «Акте провозглашения Украинского государства 30-го июня 1941года», а в 1943 году «ОУН подчинила себе УПА, насильно устранив её первоначальное руководство».

«Прокоп считает, – продолжал автор, — что я не прав, приписывая ОУН ксенофобию. Методологическое различие между нами здесь то же самое, что и вначале. Я характеризовал националистическое движение в целом, тогда как д-р Прокоп выделяет из этой целости определенные изолированные и, по моему мнению, нетипичные аспекты. Мы знаем, что во время немецкой оккупации пропаганда ОУН-б от нечего делать заговорила о „свободе народам, свободе человеку“ (здесь имеется в виду лозунг так называемой „конференции порабощенных народов Востока Европы и Азии“ в ноябре 1943 года – В.М.). Но этот благородный лозунг находился в противоречии с традиционным националистическим мировоззрением и подвергался сомнению не отвечавшей ему тогдашней практике бандеровской организации». (Здесь и ниже выделено мной – В.М.).