Приказчик, также выслушанный судом, заявил, что велел допросить двоих подозреваемых после того, как на них донесли другие крестьяне, но утверждал при этом, что «допрашивал словом а не пытал и не мучил». Подозреваемых доставили под стражей в Кострому, «в опальную тюрьму», до окончания общего следствия по делу, и на этом записи обрываются[473]. Однако упорное запирательство приказчика говорит о том, что насильственные действия в отношении вверенных ему крестьян и искажение их признаний выглядели бы в глазах судей недобросовестным поведением и вполне могли решить исход дела не в его пользу.

В каждом из этих случаев официально назначенная пытка позволяла, в глазах властей, удалить наслоения лжи, возникшие вследствие незаконных и несанкционированных пыток, предпринятых частными лицами. Двойственное отношение к пытке – как к порождающей ложные свидетельства, когда к ней прибегают частные лица, и как к дающей возможность узнать правду, когда ее применяет суд с одобрения царя, – наглядно демонстрирует этические правила, связанные с пытками и колдовством и, шире, определявшие характер русского общества того времени. Кара за домашнее насилие отражает те же моральные запреты, что вели к наказанию жестоких мужей и хозяев (см. предыдущую главу). Если же говорить конкретнее, то продиктованное моральными нормами правдолюбие судей приводило к тому, что в «частной» пытке видели не только нарушение принципов христианского милосердия и акт безответственного употребления власти, но и серьезное преступление, связанное с искажением свидетельских показаний, подкупом свидетелей или попыткой заставить их замолчать. «Правду», этот священный Грааль следственного процесса, считали вполне возможным получить путем санкционированных допросов и законных пыток, путем хитроумного и беспощадного допытывания, предпринятого царскими приказными людьми.

Пытки и запугивание

Свидетельства, приведенные в этой главе, заставляют думать, что с точки зрения русского законодательства и его служителей – сколь бы ошибочным ни был этот подход – пытка являлась необходимым и даже справедливым средством, позволяющим доискаться до истины. Но это лишь часть истории. Любое исследование пытки в историческом контексте неизбежно наталкивается на ограничения, связанные с характером сохранившихся в архивах документов. Бесстрастные судебные документы рисуют официальную картину событий, хоть и ужасающую, но неизменно способную служить для самооправдания властей. Лишь изредка мы можем пробить ровную поверхность и увидеть, что творится за ней. В русских архивах нет описаний того, что делалось в пыточных камерах – если не считать жалоб жертв пыток, – но у нас есть потрясающее, убийственное свидетельство из первых рук, полученное во время колдовского процесса в Баварии (XVII век): письмо Йоханнеса Юниуса, бургомистра Бамберга. В 1628 году Юниуса обвинили в колдовстве и жестоко пытали. Выводя буквы с переломанными руками и пальцами, раздробленными при помощи тисков, он рассказывал о циничном поведении судей, надеясь передать свое послание дочери, за стены тюрьмы: