– Ну ладно.

В общем, я все равно однажды убегу на корабле матросом. Уж матросы-то не плачут. Точно нет.

* * *

А рассвет действительно зеленый.

Я не знаю, что случилось с нами, что вообще происходит. Я не знаю, кому принадлежали эти кости… огромные кости… словно кости гигантского невероятного скорпиона, но Джек говорит, что это птица.

Не может быть такой птицы. Не может.

Я смотрю на отпечаток на скале. Там словно перья какие-то отпечатались.

Птицы, скалы, мертвецы. Все смешалось.

Я иногда думаю, что однажды печаль пройдет. Мне хочется думать, что однажды мысль об отце не будет пронзать меня насквозь. Никакой спицы в сердце или что там еще.

Его убили индейцы, говорю я, когда меня спрашивают об отце.

А меня они собирались изнасиловать. И убить. Или наоборот. Я не знаю. Говорят, некоторые индейцы едят людей. Страхота-то какая. Жуть. Я всегда боюсь того, что может произойти. Правда, Мормон сказал, что это были не индейцы. Но я-то знаю, это апачи.

Не бывает таких белых людей.

То, что это были не красные люди, еще не значит, что это были белые.

Все равно в белом человеке живет закон Божий.

Мормон качает головой. Он уже месяц у нас живет, а я до сих пор не знаю, как его зовут. Он просто не говорит. Поэтому мы зовем его Мормон или «сэр».

Сэр ему подходит. Но Мормон подходит больше.

Не трогай этот снег. На нем кровь.

Кровь на снегу. Красные пятна.