Через пару часов, когда ночная тьма стала светлеть, из тыла пришли и по возможности скрытно развернулись в окрестном леске дивизион «катюш» (только сейчас, судя по скрытым под брезентом более коротким и массивным направляющим, это были не уже знакомые мне «БМ-13», а куда более мощные «БМ-31–12», тяжеленные снаряды которых в солдатской среде вроде бы называли «Лука Мудищев») и дополнительный батальон «Т-34–85» – на их броне сидел пехотный десант в белых маскхалатах. Поскольку небо было серенькое и на эти немецко-польские леса и поля сыпался легкий снежок, выдвижение данных резервов прошло, можно сказать, скрытно – тогдашняя авиация в такую погоду практически не летала.

По все тем же разговорам между офицерами и количеству прибывших подкреплений я понял, что в штабе 1-й гвардейской танковой армии, похоже, нешуточно возбудились после ночного сообщения Никитина.

И, судя по всему, лично командарм, генерал-полковник М. Е. Катуков, а то и вообще сам командующий фронтом маршал Г. К. Жуков решил воспользоваться возникшей ситуацией на все сто. То есть встретить немецкую атаку во всеоружии, а потом немедленно контратаковать их всеми средствами (то есть, согласно имеющейся диспозиции, танковым полком, новоприбывшим батальоном «Т-34» и 1013-м самоходным полком «ИСУ-122», 1014-й самоходный артполк со своими «ИСУ-152» должен был быть в резерве и поддерживать атакующих огнем), опрокинуть и, прорвавшись через боевые порядки противника, попытаться с ходу захватить те самые «стратегические» мосты через Просну.

Как говорится – флаг в руки товарищам генералам.

Но у меня в этот день были свои неотложные дела, смысла которых мое непосредственное начальство точно не сумело бы понять, как ему ни объясняй. И мне категорически нельзя было допустить, чтобы по прихоти начальства меня услали куда-нибудь категорически не в ту сторону. Мне надлежало быть в самом пекле, и никак иначе…

После торопливого завтрака (рыбные консервы в томате, сухари, кипяток) я спросил рассеянно хлебающего из эмалированной кружки горячую водичку с колотым кусковым сахарком Никитина:

– Товарищ майор, а может, я поучаствую в нашей контратаке? Ведь чего-нибудь нового я там непременно увижу, глядишь, захватим какую-нибудь документацию, а если повезет – и пленных. Разрешите к самоходчикам?

При этих словах сидевшие за этим же столом Асоян, Татьяна и оба наших шофера посмотрели на меня как на полудурка. Впрочем, я уже приобрел в своем подразделении стойкую репутации психа и экстремала-камикадзе (хотя в 1945 г. таких слов мои предки еще не знали). Никитин подумал минут пять, ровно столько, сколько ему понадобилось на допивание кипятка, а потом наконец изрек: