Может быть. Ну почему я не пошел в бухгалтеры? Размеренная работа, стабильная зарплата, никаких длительных командировок, и домой можно являться вовремя, к шести часам, включать телевизор и в ожидании ужина смотреть с Настькой футбольные матчи и тупые телевикторины, а когда обоим надоест, катать ее на спине, изображая то лошадь, то верблюда, но стараясь не слишком трясти, чтобы не прикусила язык…

А ведь я ударил ее однажды… Всего-то за то, что она исчеркала маркером новые обои и рукопись только что законченного Машей перевода. Ну могла ли она понимать, что делает? А я ей – оплеуху…

Врешь, мразь! Если бы ты действительно любил ее как свое продолжение на этом свете, разве ты старался бы приходить домой попозже, оправдываясь прорвой работы, чтобы только застать дочь уже спящей, чтобы не слышать ее идиотического лепета, не видеть одутловатого лица и вечно высунутого толстого языка над подвязанным слюнявчиком? Разве ты…

Меня засасывало в вязкие воспоминания, и одно пронзительное мгновение я понимал, в какое место меня занесло, и даже пытался бороться, наивно надеясь, что сопротивляться Монстру в человеческих силах, – но сил хватило лишь на то, чтобы осознать свою беспомощность, и сейчас же меня сорвало, как сухой лист с дерева, закрутило и понесло…

Радуйся, подонок! Три года назад ты днем заметил в окнах соседа свет, но спокойно прошел мимо его двери, не догадавшись позвонить, – а парализованный сосед в это время умирал на полу в прихожей не столько от обширного инсульта, сколько от невозможности сплюнуть слюну, и, захлебываясь, безмолвно кричал…

Ты был наивен, если думал, что эта рана зарубцевалась, ты был непроходимо глуп, если вовсе не считал ее раной. А сколько их!.. Ну что хорошего о себе ты можешь вспомнить? Как однажды разогнал обрезком трубы шестерых подонков? Велика заслуга! И как в училище потерял зуб, вступившись за одного слабака? – тоже ведь без толку, его все равно потом отчислили…

Да, иногда тебе случалось совершать и добрые дела, но много ли они стоили? А как ты поступил с той девочкой – помнишь? Не забыл, гнида? Тебе было почти пятнадцать, ей вряд ли больше десяти. Все верно, ты не тронул ее. Но кто приказал ей раздеться, угрожая избить до полусмерти, не ты ли? Неправда, что ее жалкий рев навзрыд остановил тебя – ты вообще не собирался ее насиловать, тебе было достаточно ее унижения наготой и беспомощностью, сознания своей полной власти над трясущимся от страха человеческим существом, вдобавок все твое возбуждение самца провалилось в тартарары от ее рева. Да, тебе было пакостно потом, ты никому не посмел рассказать об этом… а значит, ты недостоин даже ненависти и в лучшем случае можешь рассчитывать лишь на жалостливое презрение.