Знал.

«Будем считать прошедшее недоразумением, Алеша. Носорог тебя подставил, Носорог тебя и прикроет. Ты останешься в органах. Пойми, я еще могу сделать вид, что все так и задумывалось, и мне поверят…»

Кто поверит ему? Я – не верю.

А только нет у нас сейчас иной палочки-выручалочки, нежели Максютов. По крайней мере он даст нам шанс выжить, и из всех шансов этот самый реальный. Прости меня, Настя. Прости за то, что я не выбросился из окна нашей квартиры, ибо мы опасны или ценны только вдвоем. Прости за то, что во мне взыграла глупая гордость: покончить с собой, обнаружив измену жены, значило показаться смешным и жалким. Прости за то, что я все еще хочу жить…

Наверно, я не смогу убить себя, пока у нас с тобой останется шанс, пусть маленький. Меня так учили, я так устроен.

Хватит! Не хочу копаться в себе. Надоело. Для окапывания цветущих яблонь моей души существует пещера Нирваны, для ассенизационных работ – колодец Великой Скорби…

Я скорее почувствовал, чем услышал движение на переднем сиденье справа.

– Она просыпается?

– Да, – сказал Гурген.

– Остановите машину!

– Не могу. Лучше я опущу спинку, а вы позаботьтесь о девочке сами. Черт… Не вовремя. Если ее начнет тошнить – в аптечке есть салфетки.

Я отодвинулся – движения мне давались уже легче, – и Гурген опустил спинку сиденья. Настька застонала и заворочалась. Дурман, отключивший ее бедный неразвитый мозг, медленно отступал. Щеки были перемазаны шоколадом, никто не удосужился их вытереть. Нить шоколадной слюны засохла на подбородке.

Все будет в порядке, родная, все будет в порядке…

Последние минуты на шоссе показались мне растянутыми на часы. Мне представлялось, что машина ползет едва-едва, хотя Гурген сбросил скорость от силы до восьмидесяти. Не знаю, сумел ли бы я сохранить хладнокровие и расчетливость, окажись я сейчас за рулем. У Гургена это хорошо получалось.

Давненько я не был в Домодедове, но и не много потерял. Все осталось как раньше: и самолет-памятник на площади перед аэровокзалом, и конечная станция электрички, и рев взлетающих над ней с двухминутными интервалами самолетов, и сама площадь, вечно запруженная людьми и машинами, снующими туда-сюда, как термиты в главной камере своего термитника. Шум, крики, суета. Спешащие пассажиры, бестолково мечущиеся встречающие, таксисты, попрошайки, цыгане… Вечное движение.

Темно-зеленая «бээмвэшка» припарковалась рядом с нами. По-моему, в ней находились всего два человека. А немного же вас, ребята…

Гурген выключил двигатель, заблокировал зажигание и нахлобучил на голову негнущуюся кепку-«аэродром».